Чудные мгновения. Уроки литературы

Но что же так насторожило служителей церкви?

Перед нами довольно изящная баллада, в которой один из любимых языческих образов дохристианской Руси – прекрасная русалка, и именно она искушает старого монаха.

Человек удалился от мира для того, чтобы молиться и приблизиться к своему богу. И какая же опасность подстерегает его в уединении? Над озером появляется прекрасная нагая дева, и как обычно это было в рассказах, связанных с русалками, расчесывает свои длинные волосы. Появляется она, как и всякая сила, именуемая нечистой, в полночь.

Бела, как ранний снег холмов,

Выходит женщина нагая

И молча села у брегов.

Старик, который мог с бесами, его одолевавшими, сладить, оказался перед ней бессилен. Но не от страсти, а от страха дрожит монах. Почему же такое происходит?

Увидев ее, он убедился в том, что тот мир, который предали и пытались уничтожить его предки, продолжает существовать. И явление русалки – веское тому доказательство. Если бесов с новой верой примирить удалось, то русалки оставались пережитками язычества, и их не могло уже быть в христианском мире.

Монах в тот момент убедился в обратном. Но тогда невольно он перестает верить своему богу, потому что не смог бы ужиться с прошлым. Она увлекает его не в пучину страсти, как это традиционно описывают другие поэты, а в пучину безверия, отречения от своего бога:

Она манит его рукой,

Кивает быстро головой.

И после этого исчезает, оставляя его наедине крамольными раздумьями у последней черты. И понимают и Пушкин, и его противники, что любому из нас страшно заглянуть не в бездну греха, а в бездну неверия, когда ни раскаяние, ни молитва больше не могут спасти человека.

И у Данте, сладострастникам отводится третий круг ада, в то время как неверующие остаются в пятом:

Всю ночь не спал старик угрюмый,

И не молился целый день

Русалка сделала свое черное дело. Он мог бы замолить любой грех, но если он больше не может молиться – вот что самое страшное для христианина. Но молитва больше не имеет для него никакой силы.

Русалка, даже исчезнув, не оставляет его.

Перед собой с невольной думой

Все видел чудной девы тень

Если бы Пушкин хотел показать грехопадение монаха, то он привел бы живую деву к своему герою. Но у нас на глазах столкнулись два совершенно разных мира, две веры, которые и тогда и позднее сосуществовали рядом. Но вера, которая тысячелетия царила на славянских землях, на поверку оказалась значительно сильнее, чем краткая и насильно навязанная чужая вера.