Я. Что будет если я выберу?

И фотографии в деревянных рамках на стенах… Тепло родительского дома и поддержка друзей мне требуются сейчас, как никогда.

Не разбирая чемодан, я плюхнулась на диван с мыслью:

«Мы сами создаем свою жизнь и, в том числе, свое пространство. Можно сейчас оценивать, где я и что со мной. А можно сейчас быть благодарной за выбор, который я сделала. Может быть, он не самый разумный, но мой. И клетка, которую я все это время ощущала, растворилась.

Можно сейчас судить, что эта комната невзрачная, маленькая и холодная, а можно быть благодарной, что у меня есть крыша над головой.

Шади, видя, в каком состоянии я нахожусь, заботливо принесла мне чашечку кофе в комнату с вопросом, желаю ли я чем-нибудь полакомиться и отвлечься. Не успела я сделать первый глоток ароматного напитка, как раздался звонок: мама. В России сейчас глубокая ночь. Я, кое-как справляясь с нарастающей тревогой, взяла трубку:

– Да, мам, что случилось?!

– Привет, дочь! Как дела?

– Мам, у вас два часа ночи.

– Да-да, мы в порядке. А ты?

– И я. Я ушла. Съехала… пока Сёма в Сиэтле. Вот так вот резко и неожиданно. Вы, возможно, будете меня судить. Прошу, не надо! Мне своих угрызений совести хватает, – ответила я и после секундной паузы добавила: – У тебя какой-то странный голос.

– Даш… – молчание на другом конце провода.

– Что? – напряжение было таким сильным, что в голове начали пульсировать вены. Я чувствую, как мама пытается справиться со слезами, но продолжает всхлипывать.

– Даш… нас тут уверяют, что нужно тебя забрать. Иначе ты точно закончишь на панели… – мамины слезы, голос, полный страха и бессилия, резанули по моему сердцу. У меня перехватило дыхание от возмущения, жалости к маме и ужаса от самого такого предположения. – Мы, конечно же, сказали в ответ, что ты не такая.

– Что? Ты серьезно думаешь, что твоя дочь опустится до такого уровня?!

– Нет, нет… И… мы тебе полностью доверяем. Доченька, если тебе трудно, может, домой? – всхлипывала мама.

Я, насколько могла, взяла себя в руки.

– Ложитесь спать и не думайте об этом. Я, может быть, и нарубила дров, но обещаю, что вам за меня стыдно не будет. Целую тебя, – меня всю трясло, виски сдавило и было трудно дышать. От боли, маминых слез, несправедливости и стыда.

Я повесила трубку. Ком в горле вырвался изнутри стоном и самыми горькими слезами в моей жизни.

Да, я могла уйти по-другому, но … Нет, не могла.