Портрет мертвой натурщицы

Мазюрель поднял на него глаза, полные детской надежды:

– О боже, месье комиссар, где они?!

И Перрен не мог отказать себе в маленьком удовольствии:

– В Москве, господин директор. В Мос-кве.

Маша

Она стояла перед обшарпанной дверью с домофоном и, прежде чем набрать номер квартиры, еще раз сверила адрес.

Вчера она прибежала домой и, не снимая обуви, бросилась в комнату. Вынула дрожащими от возбуждения пальцами отпечатанную на Петровке копию формата А3 «Турецких бань». Прикрепила скотчем прямо к стене – напротив оставшегося еще с детских лет высокого торшера на тонкой ножке.

Рядом поместила фотографии жертв: одна – более-менее крупный план. Другая – мелкая, с места преступления.

– Фотографии, – крутилось у нее в голове. Портретиста Энгра использовали в свое время как модного дорогого фотографа. А у нее были фотографии погибших девушек и копия всемирно известной картины, набившая оскомину любому студенту искусствоведческого факультета. Однако студенты, особенно мужского пола, сосредотачивались взглядом скорее на чувственных телах, чем на лицах.

Маша включила торшер, посмотрела на репродукцию – потом на фото. Лица, почти вписывающиеся в идеальный овал. Аккуратный нос, невысокий лоб, густые брови, широко поставленные глаза, такие раньше звали «волоокими»… Сомнений больше не осталось: девушки из Бирюлева и Митина и одалиски на картине Энгра казались родственницами, почти – сестрами.

Маша до рези в глазах всматривалась в третью фотографию, но лицо было слишком мелким и не могло ни подтвердить, ни опровергнуть ее версию.

В раздражении Маша бросилась в постель. Ей ужасно хотелось позвонить Андрею, но она понимала: не рассказать о своей догадке у нее не хватит выдержки, а если она расскажет, но не подтвердит ее фактами, то… Андрей, конечно, не подымет ее на смех – побоится, что она снова впадет в депрессию, но и не воспримет всерьез. А ей очень важно, чтобы он понял – случившееся этим летом – не случайность.

* * *

И сейчас она стояла перед подъездом, в котором жила мать второй жертвы, и жала на кнопки домофона. Дверь зажужжала: ее впустили без слов – Маша предупредила о своем визите.

Мать погибшей Тани Переверзиной, тоже Татьяна, женщина с испорченными перекисью водорода жидкими волосами, положила на стол, покрытый веселой клеенкой, стопку красиво оформленных альбомов.