Девятый всадник. Часть 2

После поездки в Неаполь и возвращения вместе с принцессой Мари-Терезой в Митаву тот свалился больной на три недели, а потом, бледный и изможденный, явился ко Двору и начал слоняться с таким мрачным видом, что его самому старшему из братьев пришлось делать ему внушение в своем неподражаемом стиле. Пожалуй, это был один из немногих поступков, за которые Кристоф испытывал к Карлу благодарность. Однако, судя по сказанному, плодов это не принесло.

«Отправлю его стеречь гарнизон в Оренбург», – подумал граф.

– Не волнуйтесь вы так, – продолжал Лоренцо Литта. – Дело молодое и вполне объяснимое. Каждый рыцарь должен иметь даму сердца. Магистр это тоже понимает…

Аннушка Лопухина, ну конечно же. Кристоф вспомнил ту, которой Государь оказывал слишком большое внимание. Его любимицы никогда не отличались чем-то выдающимся, но для Павла важно было нечто иное. Искреннее восхищение и любовь к нему – вот что его манило в этой дебютантке, единственное достоинство которой для стороннего наблюдателя заключалось в юности – в Аннет не было замечено ни особой красоты и стати, ни проницательного ума.

– Ваш брат поступает по правилам, между прочим, – добавил младший из графов Литта. – Дама всегда должна быть по статусу выше самого рыцаря.

– Довольно о моем брате, – вспыхнул Кристоф. – Это сплетни, за которые я имею право требовать поединка…

Внезапно две надушенные, мягкие ладони опустились ему на плечи.

– Не хочу терять папаши или дядюшки, – проворковал голос, который мог принадлежать только мадемуазель Скавронской.

– Ах, Мари, мы думали, ты уже ушла почивать, – искусственно изумился Лоренцо. – Время позднее.

Кристоф обратил внимание, что подобный жест, от которого кровь в жилах закипела, остался не замеченным никем из присутствующих.

– А мне не спится, – она отвела руки и отошла чуть подальше. Кристоф бросил ее взгляд и заметил, что она в одной рубашке, причем довольно короткой – оттороченный прозрачным кружевом подол едва доходил ей до щиколоток – и прозрачной.

«Die Hure», – подумал он. – «Die Kleine Hure». Почему-то ни на каком другом языке, кроме собственного родного, он думать столь постыдные мысли не мог.