Первая империя. Книга 15. Никто кроме нас: Демиург

но седой, как лунь, офицер плакал навзрыд на сильных руках этой безумно красивой женщины, за которой пытался волочиться чуть ли не только госпиталь, но все, кто в данный момент служил на Баграме…Плакал навзрыд, до исступления…

– Петренко! – крикнула Валя в коридор – Дневальный! Успокоительное, живо, позови Марину, скорей давай! – а сама наваливалась на меня, стараясь погасить тот колоссальный нервный импульс горя, который наверняка сжег бы нахрен последние мои тонкие нервные нити в голове…

И пока я бился в её теплых, и наверное неимоверно ласковых руках, но таких сильных руках, в коридоре больницы раздался грохот сапог дневального и следом в палату, где лежал я, ворвался долговязый парень с повязкой на гимнастерке вкупе с молоденькой, совсем еще девочкой 18-20-ти лет, медсестрой…

Втроем они скрутили меня, девчонка вколола мне какую-то дрянь и я обмяк…Отпустив помощников, державших меня, Валя посмотрела на меня…я выпрямился, словно кол проглотил, лицо приняло очертания мертвяка? И Валя, выходя из палаты, всплакнула снова, промокая глаза платком, может пожалела она меня?

В самом деле, я – легенда Афгана среди пилотов ограниченного контингента ВВС Советского Союза…Никто, кроме меня столько не налетал в этих адских горах, спасая ребят от второй смерти…И доставивший на Родину несколько сотен гробов, в большинстве своем в запаянных цинках…Я – «Черный Тюльпан»! Борт номер 236…

И вот так, с переменным успехом, я лежал около полугода – ноги плохо заживали, видимо сказалось мое дикое нежелание жить? Да и глаза все никак не отходили…И вот лежал я в отдельной палате № 34…сходя с ума! От боли и горя, от той душевной Пустоты, что постоянно топило меня с неумолимым упорством! Но все равно, видимо Валюша помогла своим биополем, что ли?

И внезапно, через семь месяцев после гибели моего борта, я очнулся глухой ночью от боли, резанувшей мои глаза и гортанного, глухого голоса, прозвучавшего в моей седой голове – Вставай, Воин! Ты здоров…вставай, Брат!

И я изловчился и рванул бинты на голове, да так, что окровавленные куски и рваные обмотки бинтов сыпанули во все стороны и я обессилено откинулся на скомканной и мокрой от слез подушке…до дрожи в коленках боясь открыть глаза по настоящему впервые за эти проклятые семь месяцев! Осторожно я приподнял краешек век…Дрожащий свет еле живой мутной лампочки в конце коридора показался мне невероятно ярким и больно бил по нервам!…

Повернувшись на бок, я промаргивался минут тридцать! Наконец, глаза привыкли.