Рассказ Эльдорадо

В сочетании с морской болезнью, это давало возможность нашего длительного умопомраченного содержания в трюме и своеобразность поведения команды в отдельных случаях какого-то внутреннего неповиновения.

Всего   нас было семеро.

Я, одинокий старик, четыре молодых парня  и еще один человек, примерно моего возраста, который почему-то все это длительное путешествие молчал и только скулил иногда, как какой-то загнанный пес, да  еще свистел по ночам, мешая всем спать, хотя вряд ли это вообще можно было назвать сном.

Скорее полупьяная полудремота. Но эта вязкая мутноватая жидкость уже подходила к концу, и, наверное, капитану следовало бы   позаботиться  о чем-то ином, дабы совладать с нами в случае какой оказии.

Не могу сказать, что на судне я оказался совсем случайно. Скорее всего, это было преднамечено мной самим. Я очень часто болтался в порту, посещая то одну, то другую таверну и довольствуясь каким-то жалким заработком, которого только и хватало на пропой, да еще какое-нибудь место в общем сарае, расположенном позади этого заведения, дабы сохранить некоторую его достойность.

Сам я  был  не женат, детей не имел, да и кто пошел бы за меня такого незадачливого и не расположенного к чистоте и праведности. Поэтому, жизнь свою прозябал самостоятельно в массе таких же, как и я,  горе-истцов своей собственной  судьбы.

Не могу сказать, что я был не образован. Нет. Кое-чему еще в детстве меня обучили.

Я умел читать, писать, да еще прибавлять кое-какие цифры, что неизменно возводило меня в ранг особого человека, одаренного такой умственной способностью.

Это же спасало меня от многих бед, постигаемых другими, так как я не поддавался бравому расчету хозяина таверны и в любом состоянии считал свои неуемные расходы.

Это-то меня и спасало, и давало возможность  держаться на плову  время от времени.

Бывали, конечно, и просчеты, но относительно мало, и кое-как я продолжал свое жалкое существование.

Была возможность устроиться получше, но как-то я сам не захотел этого, усмотрев в своей обязывающей работе какую-то затаенную злобу дня и осквернение моего личного чувства свободы.

Так вот и прожил я свои тридцать шесть лет, и за это время мало о чем пожалел, так как не видел подходящего мне смысла существования и постоянно утопал в собственной обустроенной грязи, что неизменно накладывало свой отпечаток на мою внешность, и заставляло порой страдать от недовысказанности своих внутренних убеждений внешним образом  своего вида.