«…Так исчезают заблуждения». Том III

Будучи человеком, Пушкин был «рабом, прикованным к тачке», именно у нее, власти, он просил снисхождения своим «друзьям- декабристам», в этом он видел императив гражданского долга, совести и подспудно бередящей его вины. Он не мог помешать казни пятерых декабристов, но он уговаривал, уговаривал многократно Николая I амнестировать сосланных. Он взывал к милосердию царя в стихотворениях «Стансы», «Пир Петра Первого». А в «Капитанской дочке» описывал благородные поступки… И спустя время он понял всю иллюзию своих надежд на справедливого правителя.

Свои муки, свое разочарование во власти и свое прозрение к ней он вылил огненной испепеляющей фразой:

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу.

Видимо, Пушкин уже осознавал, что смысл и цель всякой власти, в том числе и императорской в России, – постоянное воспроизводство и упрочение несправедливости, раболепия и наживы.

Спустя век, прорываясь через плен «пушкинской грусти», Мандельштам усилит вулканический выброс:

Власть отвратительна,

Как рука брадобрея

Только в одном Пушкин допустил исключение – он готов был «гнуть шею» перед монархом за друзей-декабристов, просить о помиловании, проявить милосердие… и до конца земных дней своих мучился от чувства вины перед ними, повешенными и сосланными.

Оно ушло от него вместе с уходом из земного бытия.

****

В прозе Пушкин вывел образцовое правило, как следует писать: «просто, кратко и ясно». Его непревзойденная «Пиковая дама» всего лишь 25 страниц, повесть «Дубровский» – 69, а масштабная по содержанию «Капитанская дочка» – всего лишь 109 страниц.

Пушкин первым начал строить удобные для чтения предложения – на глубину человеческого дыхания. И давать звучные названия своим произведениям: «Медный всадник», « Арап Петра Великого», «Евгений Онегин».

Жизнь и творчество национального поэта, сделавшего русский языком ошеломляющим чудом, костром исповеди и любви. Понять и рассмотреть за привычным штампом… мигом «мятежного наслаждения», «пыла сердечных ран» подлинное состояние его чувств и настроений:

Кляну коварные стремления

Преступной юности моей…

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Привычный штамп и хрестоматийный глянец, без мифологии, сакрального культа со своими неизбежными ошибками восприятия. Представить его воодушевленным, неистовым и в то тоже время простым и понятным со своими глубинными чувствами и тайнами характера, ума, завораживающие глубиной гения

Его лирика была главный бастион жизненной автаркии.