Гитлер, которого вы не знали

Гитлер, которого вы не знали

Геннадий Владимирович Богачев

Проект "Альтернативная история". Рассказы про Гитлера, Сталина, Еву Браун, овчарку Блонди, про любовь и все остальное.

Про Сталина, Гитлера, Еву Браун и Блонди

Адольф Гитлер полулежал на диване. Расстегнутая рубашка приоткрывала впалую грудь и неряшливо торчала из брюк. Женская рука гладила его по дряблому бледному животу и Гитлеру было приятно. Он жмурил глаза и его усики топорщились вперед.

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – тихо шептала Ева (ну да Ева Браун, кто же еще?), совсем ты себя не жалеешь. Тебе надо больше спать, тебе надо отдыхать, тебе надо есть говядину и пить морковный сок.

– Я не могу есть говядину, – думал Гитлер, – я всем наврал, что я вегетарианец.

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – тихо шептала Ева, – ты так давно не приходил ко мне в спальню. Тебе надо чаще приходить ко мне, тебе надо больше спать и меньше слушать новости.

– Я не могу чаше приходить к ней, – думал Гитлер. А то она не знает, что я часто не могу. У меня и редко то не каждый раз.

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – тихо шептала Ева, – тебе надо бросить все и уехать в Бразилию. Германия тебя любит, но выйдет замуж за другого. Ты у нее не первый и не последний.

– Что ты несешь, женщина, – устало сквозь зубы протянул Гитлер. Лучше молчи и гладь мой живот. Мне от этого как-то спокойней.

Гитлер снова прикрыл глаза, потрепал Еву по бедру и подумал:

– А вот Сталин совсем один. Даже собаки нету. А у меня и Ева и любимая овчарка, и Германия.

И так ему стало хорошо от этой мысли и так тепло. И он почувствовал себя как будто и не Гитлером, а простым сельским бюргером и как будто сейчас принесут сосиски с пивом, а потом он будет танцевать, а потом побежит в луга с этой нелепой женщиной, которая любит его вопреки всему и будут светить звезды, а вместе с ними луна и будет пахнуть скощенной травой и летом и… Гитлер снова почувствовал себя лежащим на диване, канонада русских пушек отдавала в спину и зад неприятными гулкими толчками, и простая ясная мысль вползла в голову фюрера:

– А ведь это конец.