Бремя неспящих

Наши половые ощущения, по-моему, довольно близки к человеческим, если во время этого пить кровь… Ты пробовал?

– Разумеется.

– А ещё моралист, – усмехнулся лакедемонянин. – К тому же, можно себе представить, что бы отдал человек за то, чтобы иметь наши чувства и возможности.

– Вот что бы я отдал за обратное…

– Что толку сожалеть о невозможном, – съехидничал маркиз. – Твои слова.

– Верно, лаконец, мои, – вздохнул Аристокл.

Подошла миловидная служанка с тарелочкой, наполненной раскалёнными углями; судя по чертам лица – дочь хозяина.

– Вы прелестны, как свежий цветок лотоса, мадмуазель, – галантно проворковал Каллон.

– Спасибо, мсье, – зарумянилась девушка, поставив блюдце на стол.

– А мы тут с шевалье о половых чувствах беседуем. Не хотите присоединиться… к беседе, мадмуазель?

– Нет, мсье, – покраснела ещё более дочь Кретона. – Я не очень-то осведомлена в подобных вопросах.

– Право, дитя моё, это упущение легко исправить. Можно узнать ваше имя?

– Туанет, мсье.

– Ренар, деточка, для вас просто Ренар, – сладко молвил Каллон.

– Боюсь, папа не одобрит подобную беседу, мсье.

– Вздор, Туанеточка! Причём здесь ваш обедневший папаша? – сказал спартанец. – А впрочем, как хотите. Сами не знаете, что теряете. Тогда скажите, как там поживает наш барашек?

– Жарится, мсье.

– Не смею вас больше задерживать, мадмуазель, – сухо произнёс Каллон. – Да, и принесите ещё вина. И убедительно попросите папочку не разбавлять его.

– Да, мсье…

– Вот и отлично. Идите.

И Туанет поспешно удалилась.

– Не очень-то ты стал обходителен с женщинами, лаконец, – сказал де Ла Мор. – Раньше я такого не замечал.

– Надоели. Ломаются, как… тростник на ветру.

– Тростник на ветру гнётся, Каллон.

– Один цербер, – д’Аларуа подхватил щипчиками тлеющий уголёк и раскурил трубку. – И с …… в нынешний век нелегко. Хотя, ты не поверишь, Аристокл, чей бутончик мне удалось сорвать.

Оба друга ощутили легкое чувство опасности. Даже не опасности, а смутного беспокойства.

– Так, так, так, – серьёзно проговорил Каллон. – Ничего не имеете мне сообщить, господин граф? Опять в какое-нибудь дерьмецо изволили вляпаться, или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, маркиз, – Аристокл потупился. – Боюсь, пришли по мою душу.

– Нет, ты просто бесподобен, фиванец! – воскликнул лакедемонянин.