Сладостное забвение

Не хотелось бы иметь жену, на которую дрочат все мои кузены.

Не то чтобы мне было плевать, на ком я женюсь. Мне пора завести супругу, и в моем мире это означало прибыль. У Сальватора возникло небольшое разногласие с мексиканцами, которое начинало превращаться в проблему.

Старость смягчила мужика. После свадьбы я должен помочь ему найти корень проблемы и решить ее так, как учили меня: пулей в голову. Брачный союз делал меня в разы богаче, не говоря уже о том, что под моим контролем оказывалась большая часть города.

Волна пробежала по позвоночнику, когда взгляд Елены задержался на моем лице. Я почувствовал жар и раздражение. Я намеревался все проигнорировать, но не сдержался и уставился на Милашку Абелли. Затылок зудел, но я не отвел глаз, пока она не отвернулась.

После того столкновения в церкви я задался целью выяснить, почему она не могла быть моей женой. Выяснилось, что Милашка Абелли сбежала из дома, отдалась какому-то мужчине.

Я знал, что отнюдь не порушенная девственность являлась причиной, по которой Сальватор не предложил мне Елену.

А почему Сальватор без проблем отказался от второй дочери, понять было несложно.

Адриана сидела рядом со мной, наряженная в черное платье, закинув ногу на ногу. Каштановые волосы до плеч скрывали ее лицо: она наклонилась вперед и что-то рисовала ручкой прямо на ладони.

Я не сказал ей ни слова с тех пор, как она с опозданием явилась к столу.

– Что ты рисуешь?

Адриана помедлила, но затем показала мне свою маленькую ладошку.

– Это кролик! – вырвалось у меня, потому что там действительно был, мать его, кролик.

Она поджала губы и вернулась к рисованию.

– Это Мистер Кролик, – поправила она меня тоном, который наверняка привел бы меня в ярость.

Но дальше злиться уже было некуда, поэтому я пожал плечами и начал мысленно в деталях планировать, что сделаю с ее братом.

* * *

– Справа или слева?

Тони заиграл желваками, но не сказал ни слова. Он сидел возле письменного стола родного отца, как будто был на совещании. Кровь капала с губы на белую рубашку, однако на лице до сих пор застыло выражение мрачного удовлетворения.

Я врезал ему. Еще раз.

Разбитые костяшки горели.

Он стиснул зубы, но не издал ни звука.