Все против попаданки

Грязь и мухи, вонь, полнейшая антисанитария.

Я прошла вдоль одного ряда столов, вдоль второго. Насельниц было человек пятьдесят, с краю последнего стола уселись те, кто работал – в этот день или вообще – на кухне, и пазл у меня внезапно сложился.

– Положили ложки, выпрямились, вытянули перед собой руки так, чтобы я их видела! – громко сказала я и снова пошла вдоль столов, обращая внимание теперь уже на другое.

Нет, мне не показалось. Я пристально смотрела на руки женщин, затем – на них самих. У тех, кто работает здесь давно, руки более грубые, распухшие, у многих уже артрит и щелок проел кожу до язв.

Кто-то выглядит истощенным, кто-то, напротив, наел бочка, а в тарелках у женщин, если исключить перемешанный с мукой лук, разные порции мяса. И у большинства насельниц бочка прекрасно сочетаются с мясом, а количество мяса абсолютно не вяжется с натруженностью рук.

– Можете трапезничать, – позволила я. – Молитесь усерднее перед вкушением пищи. – Сестра Шанталь показывала нрав, но я ей не мешала.

Пусть, потому что если я начну затыкать ее, все обернется хуже, для меня в первую очередь. Я дошла до конца стола, повернулась к работницам кухни. – Вы. Положили ложки и встали.

Осчастливить против желания невозможно? Все может быть. Справедливость не насадишь насильно. Но это лирика.

– Почему вы кладете всем разное количество мяса?

– Сестра?..

Я хмурила брови и косилась на столы. Изумленное донельзя лицо Консуэло я заметила. Ей тоже не положили достаточно мяса, как и Лоринетте.

– Отвечайте. И помните: лжете мне – лжете самой Лучезарной.

Мне и без оправданий было понятно, что еда распределяется по какому-то очень далекому от заслуг и состояния женщин принципу. Кто-то недоедал, кто-то переедал. Женщина, сидевшая сразу справа от меня, лоснилась от сытости и смотрела на свою тарелку жадно, не рискуя схватить кусок мяса не мяса, но жира под видом мяса, пока я нахожусь рядом. На тарелках работниц кухни тоже не лежало исключительно луково-мучное месиво.

– Что молчите? Как тебя зовут? – указала я пальцем на самую упитанную и наглую с виду кухарку – я решила называть ее так.

– Марселин, сестра, – ответила та на удивление робко. Сестра Шанталь была не самой человеколюбивой и до того, как я оказалась в ее усмиренной молитвами и воздержанием плоти?

– И почему на твоей тарелке мяса больше, чем на всем этом столе, Марселин? – Я обвела кухарок взглядом, далеким от доброго.