Лед и роза

Лед и роза

Дана Хадсон

Порой поступки родителей отбрасывают мрачную тень на жизнь детей. И нужно сначала разобраться с прошлым, чтобы жить настоящим.

Дана Хадсон

Лед и роза

Эта книга предназначена исключительно для Вашего личного пользования. Она не может быть перепродана или отдана другим людям. Если Вы хотели бы поделиться этой книгой с другими, пожалуйста, купите дополнительную копию для каждого получателя. Если Вы читаете эту книгу и не покупали ее, или она не была куплена только для Вашего использования, то, пожалуйста, купите свою собственную копию.

Спасибо за уважение к нелегкой работе автора.

Глава первая

Дженни с все возрастающим негодованием слушала нудные сентенции брата. Она любила Клайва, но как ее порой доставали его обвинения в неумении жить! У каждого свое понятие о счастье, но Клайв, как обычно, был на сто процентов уверен в собственной правоте.

Клайв, в свою очередь, с недоумением смотрел на сестру. Он ее совсем не понимал. Как можно в двадцать лет увлекаться какой-то там музыкой? Ну, если бы это был рок или, на худой конец, попса, он бы понял.

– И что ты в нем нашла?

– Я люблю не самого Гайдна, он жил в восемнадцатом веке, а его музыку. – Дженни в который раз пыталась доказать брату право на свои собственные пристрастия.

– На этих рок-лайнах можно с нормальным парнем познакомиться, а в своей филармонии или оперном театре с кем ты познакомишься? Со столетним стариканом?

Дженни могла бы сказать, что на симфонические концерты и оперы ходит и молодежь, но промолчала. Стремление брата пристроить ее в хорошие руки обескураживало. Ну, какая ему разница, познакомится она с хорошим парнем или нет? У него своя жизнь, полная новых встреч и знакомств, у нее своя, не такая насыщенная, но от этого не менее интересная.

– У меня полно знакомых парней.

– Ты в них своего рода подружек видишь. Ты хоть на одно настоящее свидание ходила?

Дженни призадумалась. Честно призналась:

– Если с поцелуями, то нет. Меня это не интересует.

Клайв по-женски всплеснул руками.

– Вы только послушайте ее! – патетично заявил он каким-то невидимым зрителям, поскольку в комнате они были одни.