Лед и роза

Интересно, кто и когда это вышивал? Наверняка в дотелевизионную эпоху, поскольку это занятие требует уйму времени и сил, которых у современных дам попросту нет. В углу комнаты кресла и диван на изящных ножках в силе рококо с низеньким столиком перед ними образовывали довольно живописную группу.

В принципе, комната была уютной, но какой-то нежилой. Похоже, посетители здесь бывали редко. Но это понятно, если после смерти родителей, неизвестных ему деда с бабкой, мать жила в коттедже одна. Он явно велик для одного человека, почему же она от него не отказывается?

После виски к сердцу поднялась горячая волна, но напряжение не спало.

Как он скажет матери, что он ее сын? Документы у него с собой, но неужели ему придется их предъявлять? Должна же она почувствовать, что он и впрямь родная кровь? Или слова про чуткое материнское сердце выдумка, и в жизни все иначе?

Риккардо не помнил, чтобы он когда-либо так волновался. Потрогал щеки. Горят. Взглянул в стоящее у стены на резных ножках высокое венецианское зеркало.

Хорошо, что у него смуглая кожа, краску на щеках совершенно не заметно. Вот только глаза горят синим огнем, выдавая напряжение.

Посмотрел на строгие часы на своем запястье. Часы хорошие, известной швейцарской фирмы, но не кричащие о богатстве. Он, как истинный аристократ, считал роскошь моветоном. Стрелки показывали ровно два. Сорок минут прошло, а он и не заметил. Вот что делает волнение.

Глава вторая

Словно услышав его мысли, дверь отворилась, и в гостиную зашла миссис Джонс.

Остановившись в паре метров от него, просто сказала:

– Здравствуй, Риккардо. Как давно мы не виделись!

Он вздрогнул.

– Вы меня узнали?

Миссис Джонс сделала порывистое движение, желая его обнять. Но спохватилась и опустилась в кресло, будто ее не держали ноги.

– Конечно. Почти сразу. Как я могла не узнать единственного сына?

– Но вы не видели меня двадцать лет!

Она сцепила руки на коленях. Риккардо заметил, что пальцы у нее чуть подрагивали.

– Я видела тебя в последний раз пять лет назад, на выпускном вечере в мадридском университете.

Ты был так красив в черной мантии выпускника! Я была за тебя очень, очень рада. Ты фотографировался на память. Я потом купила у фотографа твой портет.

Она встала, подошла к шкафу, достала из него альбом и подала Риккардо. На последней фотографии он и впрямь стоял в шелковой мантии выпускника у входа в университет, с гордостью держа в руках новенький диплом с отличием.

Риккардо был потрясен.