Даджаль. Том 2. День как год

Пришлось нам самим оторваться от дел наших, дабы найти татя и судить по совести. Признавайся, почто в буево[12 - * Буево (старослав.) – могила.] зарылся?

Максим хотел спросить, какое ещё Буево, но вовремя прикусил язык и, скорбно опустив голову, начал нести околесицу, которая должна была понравиться толстяку:

– Простите меня, спужался больно, поелику побили сразу, а объяснить ничего не объяснили. Как тут узнаешь, что к чему, когда все только и норовят в харю кулаком двинуть?

Огладив пухлой рукой бороду, чёрный одобрительно закивал:

– То, что спужался, любо нам, – а потом внезапно повернулся к остальным, величественно вскинул вверх руку и воскликнул: – «Вот, око Глистово над боящимися Его и уповающими на милость Его».

Затем вновь развернул свой танковый корпус к пленнику и с подозрением поинтересовался:

– А почто добрым чадам церкви Глистовой слова бесерменские молвил, м?

– Врут, как есть врут – глядя в глаза чёрному, твёрдо заявил Максим. – Выпить они просили, я сказал, что нет у меня, так сначала избили, а потом Куда Следует поволокли.

– Опять? – гневно взревел толстяк и угрожающе двинулся к Витальке с Димкой. – Ну, волки позорные, попутали вы рамсы конкретно, отвечаю. На этот раз не отмажетесь.

– Да ты чё, литрополит, ты чё, – затрясся Димка-беляш, – фуфло толкает фраер, отвечаю. У Паши-чекиста спроси, он с ним базарил, в натуре, там ему хлебало и начистили. Педофил подтвердит, ента, я его типа спросил, ты ента, глистославный? А он, типа, нет бога, кроме какого-то там библиса и жажаль пророк его.

Толстяк задумчиво смотрел то на Димку, то Максима, а затем, погрозив первому пальцем, предупредил:

– Учти, узнаю, что набрехал – огребёшь по полной. Не в первый раз на таком ловлю. Этот лох твоих прошлых залётов знать не может, а вот я знаю. Ладно, проверим. Ключи, – потребовал батюшка.

Димка торопливо бросился снимать наручники, успев прошептать Максиму на ухо:

– Ну всё, гнида, тебе конец.

Тот же, поднявшись, неторопливо размял кисти верхних рук и вдруг со всего маху влепил мощную затрещину обидчику. Потом менторским тоном произнёс:

– «Вот шесть, что ненавидит Глист, даже семь, что мерзость душе Его: глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству, лжесвидетель, наговаривающий ложь и сеющий раздор между братьями».