Сиамский ангел

– Римские разговоры – на русский лад?

– Ну, не совсем на русский… – Александр Петрович, гоняясь за метким словом, даже прищелкнул пальцами, но слово не шло на ум. – Для нашей словесности разговоры мертвых…

– Я от тебя падаю! – воскликнула Анета. – Вот ты уж и в разговоры с мертвецами пустился!

– Не я – Лукиан! Вот представь – померли господин со слугой, на том свете очнулись, а еще того не разумеют, что они…

– В раю, что ли? – спросил Андрей Федорович.

– В аду! – поправила Анета. – У вас, у сочинителей, все господа нехороши.

– Да то-то и оно, что у Лукиана не рай и не ад, а Елисейские поля, – объяснил Александр Петрович. – Там, поди, иного дела душам нет, кроме как беседовать. Или вот я задумал, как там медик со стихотворцем встречаются…

– Куда как ты славен, монкьор! – перебила Лизета. – Да ты уморил меня!

И расхохоталась зазывно.

Анетина подружка всячески показывала, что неравнодушна к господину Сумарокову. Он подозревал, что на решительный приступ она не ответит отказом, но воздерживался – танцовщица жила с неким графом, который, проведав, распорядился бы попросту – подкараулить господина сочинителя поздно вечером да и попотчевать палками, дабы впредь был умнее.

– Ты, друг мой, ври, да не завирайся, – серьезно сказал Андрей Федорович. – Нам с тобой Елисейских полей не полагается.

– Да будет тебе проповедовать! Никто у нас нашей православной веры не отнимает, и сочинительство ее не поколеблет. Вон ты про Амура и про Венеру поешь – так что же, это грех? А наутро ты уж в храме Божьем на литургии поешь – так и то ведь не подвиг! Тебе за твое церковное пение деньги платят.

Осадив таким образом Андрея Федоровича, Александр Петрович продолжал толковать о сатире, которую он преподнесет любезной публике под видом разговоров с того света.

– А кой час било? – вдруг некстати спросила Анета, встала и пошла к высоким стоячим часам, колыхая серебристо-серой, затканной серебром верхней юбкой. Стан, вырастающий из юбки, был как тростинка, и она это прекрасно знала.

Когда она подняла тонкую руку и, балуясь, прокрутила стрелку, соскользнули длинные, в четыре яруса, кружева, которыми от локтя продолжался рукав, и было в голой руке что-то куда более соблазнительное, чем в полуоткрытой груди, внимание к которой привлекали большой розовый бант и еще слева, словно вырастая из-за кружев, маленькая, искусно сделанная из шелка роза.

– И точно, пора нам! – Лизета встала.