Скрипка некроманта

– Что, братец, опростоволосились мы? – спросил Сергей Федорович, привычно щуря левый глаз. – Чему только эту Машку учили? Врывается, чуть не плачет, ну – малое дитя. Хорошо еще, на весь замок не прокричала, что на приеме у Голицыных итальянцев обокрали. Дивлюсь еще, что сами итальянцы с воплями в гостиную не вломились. Княгиня рвать и метать готова, а нельзя. Я, вишь, сюда от нее сбежал…

– Ваше сиятельство, это кто-то из дворни, уж не обессудьте, – сказал Маликульмульк. – Комнаты итальянцам отведены были на отшибе, но мимо них сподручно кушанья из поварни носить, свернешь в сторонку – и вот они.

– Что тебе известно про это дело? С чего ты взял, будто наши людишки согрешили?

Маликульмульк рассказал все.

– Кто-то из лакеев или даже из кухонных мужиков мог видеть ненароком, что оба Манчини вошли в комнату со скрипкой, а вышли без оной. А коли кто-то из гостей вздумал выследить скрипача, то почем ему знать, как разместили итальянцев? Квартет в это время был в своей комнате, собирал пожитки, в гостиных его, выходит, не было.

Вор же не знал, что квартет помещен отдельно, а певцы и оба Манчини – отдельно. А дворовые люди, во-первых, знали это, а во-вторых, пробегая мимо, видели, кто вошел, а кто вышел.

– Резонно… – отвечал князь, сильно недовольный всей этой историей. – А для чего им такая скрипка? Если они пойдут ее продавать, то тут же их с этой скрипкой схватят и в управу благочиния препроводят. Музыкальные торговцы не дураки.

– А для того, может статься, что кому-то из них большие деньги за эту скрипку пообещали.

– Магистрат? – насторожился князь и даже чуть приподнялся над стулом.

– Магистрат? – удивился Маликульмульк и вдруг сообразил: – А отчего бы и нет? Месть мелкая и подлая, однако ж месть. Сплетен и ехидства будет на всю Ригу – у Голицыных бродячего музыканта обокрали. С них станется!

– Нет, мои людишки, может, и дураки, да верные, – подумав, возразил князь. – Да и не так долго они тут живут, чтобы к кому-то немцы ключик подобрали. Хотя, пожалуй… один-то немец в моей дворне есть…

Речь шла о враче – Христиане Антоновиче Шмидте.

Это был один из тех столичных докторов-немцев, что, весь век проведя в России, по-русски и дюжины слов не нахватались. К счастью, по-французски он говорил сносно. Кто-то рекомендовал его княгине как знатока детских болезней, когда младшие мальчики были совсем крошки. Он был принят на службу, стал домочадцем, поселился в Зубриловке – и считался своим человеком в доме. Однако ж немец.