Единственные

Илона подумала: сколько же лет он носит это зимнее пальто, эту шапку-ушанку из искусственного меха? Неужели за все время существования семьи не удалось выкроить денег хотя бы на новую шапку?

Это был очередной этап поисков материнской вины перед семьей, перед отцом, перед ребенком.

– Давай я провожу тебя, – сказал отец.

Илона еще днем уговорилась встретиться с Яром. И сейчас ей пришло в голову, что показывать Яру отца, одетого по-нищенски, пожалуй, не стоит. Яр-то всегда был одет с иголочки. Сразу же стало стыдно за эту мысль.

– Давай лучше я тебя провожу до остановки, – предложила она.

Не то время, не та погода, чтобы гулять по парку, время от времени присаживаясь на лавочку, – так сказала она себе. Домовая кухня уже закрыта, открыта булочная, там тепло – но стоять и разговаривать в булочной – как-то странно.

Они упустили троллейбус и минут десять ждали следующего. Отец придерживал рукой полу пальто – из-за оторванной пуговицы она все время отлетала. Илона подумала: если уж он твердо решил не возвращаться, то пусть бы нашел себе хорошую женщину, а она постаралась бы с этой женщиной поладить.

Это тоже было камушком в материнский огород.

Потом Илона встретилась с Яром и рассказала ему новость про Лиду.

– Ну вот, все очень даже хорошо складывается, – сказал Яр. – Хорошая бабушка – на вес золота. Передай Лиде – я за нее рад.

– А у тебя как?

– По-прежнему. Я приходил мириться – что-то не получается. Вот так, крошка, не выдержали мы испытания. Где Лида будет жить?

Илона объяснила, как умела, задумку насчет кооперативной квартиры.

– Это долгая история, – сказал Яр. – А ей уже скоро рожать. Передай Лиде – пусть немедленно становится на очередь и просит комнату в коммуналке.

– Яр, это же ужасно – жить в коммуналке!

– Крошка, пусть сделают, как я сказал, – голос Яра вдруг стал жестким, чуть ли не металлическим.

– Яр, там же очередь в десять километров!

– Крошка, пусть они немедленно подают заявление. Немедленно. Немедленно.

Илона даже испугалась этой настойчивости, лицо Яра показалось ей окаменевшим, голос словно не изо рта выходил, а рождался как-то иначе – черед миллион крошечных дырочек на лице и на всем теле.