Волчья тропа

 – И в голову никому бы не пришло человечинки попробовать, – бабка так мерзко причмокнула губами, что сразу стало ясно: о своём поступке она, может, и жалеет, да только вкус добытого мяса ей уж очень понравился. – Охотник наш единственный в собственный капкан по глупости угодил, ногу почитай вовсе снял. А без ноги какой же он охотник? И деревне ничем не поможет и сам мучается.

– И вы его?.. – с ужасом поняла я.

– А что, милка, ты б, небось пожалела?

Я ошалело кивнула, не сразу поняв, что собеседнице этого не видно:

– Выходить можно.

Подлечить…

– И-и-и, дочка! Не знала ты голода. Единственный охотник, кормилец деревни, спаситель наш слёг. Нам без него всё одно что добровольно на погребальный костёр взойти. Привыкли огороды возделывать, сколько декад тем кормились. А тут ни тебе запасов, ни мяса. Ты, небось, никогда не видела, как люди от голода с ума сходят? Как друг дружке в глотки заглядывают, боясь, что сосед плесневую свеклу припрятал? Наш охотник, когда слёг, сразу понял, что его, болезного, выхаживать никто не станет.

Зачем на умирающего еду переводить? Он и не просил. Затухал, аки свечечка… А там уж, ни то сам не выдержал, ни то помог кто, с рассудком от голода помутившимся, да только хоронить мы его не стали. Дело такое… Противно, а есть-то хочется. А там уж пошло. Кто старуху невменяемую – тюк топориком, мол, с лестницы свалилась, да череп проломила. Чего добру пропадать? Кто в злой драке упал и не встал. А там уже кому повезёт…

Чирк.

– Я смотрю, вы самые везучие оказались.

Здоровье крепкое?

– Нет, милая. Здоровье у нас сама видишь какое. Дед тот вообще не ходок – ему сосед хребет перешиб. Прям в тот день мы его… Как не стало его. Сын нас до последнего защищал. Хорошим был человеком – не давал родичей в обиду. Ночами не спал, всё сторожил, чтоб не подкрался кто к дому. А как никого, считай, в деревне не стало, моё сердце не выдержало.

– Неужели?

– А как? – всплеснула руками старуха. Я, конечно, не видела, как она ими всплеснула, но говорила так, будто я глупость какую спросила.

 – Мы ж сына любили больше жизни!

– Видимо, всё-таки не больше, – хмыкнула я.

– Я ж сама под нож лечь хотела! Сына спасти. Да не утерпела. Умирать страшно, знаешь? – знаю. – Так уж вышло, что вывернулась, а теперь уж и не изменишь ничего. Живём, как можем.

И говорила она это так просто, буднично. Как о попавшем в капкан зайце. Да только заяц тот её плотью и кровью был.

Чирк!

– Ты – старая сумасшедшая тварь, – отчеканила я.