Внутренняя империя Юань

И вот эти злые и хитрые люди не стали довольствоваться лишь созерцанием, хотя оно в тысячу раз прекраснее любой вещи – сели на колесницы, и не просто в телеги, а в самые что ни на есть дорогие, царские "дрожки" и покатили по жизни, держа при этом в потных и сильных руках жемчужину Дао, – нищему страннику только челюсть отвиснет, когда повстречав на Пути колесницу, он упадет на колени и склонится в поклоне… – ведь Дао, а после начнет от отчаяния рвать одежды и посыпать голову пеплом.

Но постой, подними голову в Небо – над тобой бездонная глубина! Да и кто ты такой, чтобы вопить во всеуслышание о преступлении? И не оттого ль Дао так ценили древние мудрые люди, что оно милует грешников… и прощает преступников. Похоже, истина в этом, пойми – настоящая Суперистина. Ведь согласись, ты со своей правдой и обостренным чувством справедливости так бы никогда не сделал. Да и кто, в конечном счете, кроме тебя самого виноват в том, что тебя обобрали? Видимо, только зависть и око лукаво, о которых ты, пока, и слыхом не слышал.

Итак, ночь была ненормальной – звезды выстроились в ряд и потянулись вереницей к рассвету – с Запада на Восток, вероятно предполагая, что хватит, довольно светить этим бестолковым телам и бессмысленным душам. Ведь правда, удивительное дело – мир безобразен лишь оттого, что часть звезд упала, Луна больше не светит, а Солнце режет глаза и не радует поутру.

Случайно очнувшись в одну из ночей, Ван Юань окинул бессмысленным взором пространство, махнул безнадежно рукой, и побрел наугад на восток – для других, наблюдающих Небо, возможно, это всего лишь звезда, последняя в самом конце… Поверьте, наверное, быть хуже не может, чем остаться в мире без звезд, но пойди, докажи слепым и ослепшим, что больше нет Света. Ведь Дао вечно и в нем глубина.

Так вот, неожиданно отрешившись от вериг, сорвавшись с положенного места, сам того не желая, Ван Юань ушел на восток. Конечно, стоит оговориться: он, словно пес, нос держащий на вечернюю утиную тягу, к утру совсем очумел, перегрыз поводок, и побрел, влекомый одним лишь инстинктом – в душе ничего не осталось живого.