Что за силы проявляют личность в истории?

Поэтому изменения, внесенные в историю действиями некоей личности, часто удивляют саму эту личность тем, что она предполагала совсем иное. А это означает неполноту контроля собственных действий человеком, в которые, стало быть, вмешиваются какие-то иные силы – более значимые, хотя со стороны эти силы могут представляться самой личностью.

Видимо, по этой причине соображения Толстого о некоей силе, предопределяющей человеческие поступки, выглядит довольно убедительно на общей канве истории.

Иначе говоря, можно сколько угодно рассчитывать и желать, применяться или нет к условиям, но предусмотреть всего невозможно, и тем более, уж никак невозможно предвидеть будущее даже с применением для этого компьютеров, способных реально лишь на экстраполяцию.

В истории всем «великим людям» хотелось одного, но все они получали, как правило, нечто иное: или совсем не соответствующее искомой модели, что, например, случилось с Лениным, получившим в итоге не коммунизм, а бюрократическую подделку под него, которая в силу своей утопичности сравнительно быстро исчезла, или такое неустойчивое образование, как, например, империя, созданная Александром Македонским, моментально развалившаяся после смерти ее создателя.

Вы скажете, что имеется масса иных примеров, но все государства, которые возникали, если всмотреться, не соответствовали желаниям их создателей, а получались в том или ином виде как бы сами собой только в определенное время и в определенном месте, а личность или даже группа личностей могла только этому способствовать или противодействовать.

Всё это, действительно, указывает на иронию судьбы, то есть на то, что в конечном итоге нами управляет своего рода неудовлетворенность существующим, всегда стремящаяся к лучшему, но не знающая это лучшее наверняка и, тем более, не ведающая верных путей достижение того или иного блага.

Т. Карлейль, напротив, видел в людях воплощение интеллекта, который, действительно, может многое.

Что же касается Х. Раппопорта, то, он всего лишь констатировал, что истина должна лежать посередине, не претендуя на большее.