Письма о кантианской философии. Перевел с немецкого Антонов Валерий

Он отменяет старую конституцию и заменяет ее новой без воли и даже против воли народа и считает, что тем самым не только не оскорбил прав последнего, но поступил не иначе, как по долгу службы; ведь он считает высшим критерием своего долга регента пользу государства, которую, по его мнению, он понимает лучше, чем его недовольные подданные; разве он, если бы он имел в виду экономические интересы своего народа, стал бы действовать так или даже думать так, если бы общее убеждение воспротивилось ему; или если бы даже знатоки права были единодушны в отношении неотъемлемых прав человечества и принципа, «что эти права ни в коем случае не могут определяться за счет народа (как в целом, так и в частностях, и что уважение к народу может применяться только тогда, когда право заранее уже было постановлено?»

Когда здесь один регент отменяет крепостное право крестьян, в то время как он считает и обращается со своими подданными как с наследственной собственностью в целом; когда там другой воздает честь человечеству, отменяя пытки и смертную казнь, в то время как он низводит их до скота совершенно произвольными, капризными и бесчеловечными наказаниями за преступления; когда третий признает неотъемлемое право своих подданных верить в то, во что они могут верить, в то время как он объявляет это самое право даром своей милости, а пользование им – простой терпимостью, которую он, во имя единственного благодатного мнения, предоставляет мнениям, которые не являются благодатными; если четвертый, под именем свободы печати, предоставляет каждому право сообщать другим свои убеждения в соответствии с лучшими жилетами и совестью, в то время как он хочет, чтобы публикация тех убеждений, которые противоречат символическим книгам, каралась самым строгим образом как преступление против печати (и так далее): Так что все глубокие регенты поступили бы столь же несправедливо, если бы приписали вторую половину их противоречивого поведения слепому следованию старой традиции, как и первую половину – простому пристрастию к новшествам, и не признали бы, что как для одного, так и для другого они могли бы привести решения столь же знаменитых писателей и что они действовали совершенно в духе своей эпохи, насколько это определяется даже состоянием науки.

Насколько характерное для этого духа сотрясение старых и новых способов зарождения идей, распространившееся по полю человеческого знания, настолько же не одинаково заметно оно из отдельных областей этого поля.