Бабайка

Змеиный след обрывается у дверей этого дома – вот что было главным.

– Чей это дом?

– Поэта.

– Поэта?

– Того, кто слагает стихи, – пояснил мой компаньон. – Ну что, заходим?

– Да, – сказал я. – Конечно.

XVI

– Стоять! – человек, сказавший это, выглядел не слишком внушительно. В отличие от арбалета, который он целил на нас. – Кто такие? Что вам надо?

И человек с арбалетом уперся задом в столешницу стола, устраиваясь поудобнее. Внутри дома всё было на удивление прилично, если, конечно, не принимать во внимание этого типа с арбалетом.

– Мне, в общем-то, ничего, – аккуратно сказал мой компаньон. – А вот у товарища моего дело есть к твоему гостю.

– Потише, – сказал змей. – Ребёнок спит.

Это я и сам видел прекрасно. Никита спал в углу в большой корзине, свернувшись калачиком, и мне было видно, как тихонько ходит туда-сюда грудь моего мальчика.

Малыши, они даже во сне дышат часто.

Я смотрел на змея гигантским кольцом обернувшегося вокруг корзины, в которой спал мой мальчик.

Время к полудню, а мой мальчик спит. Тут что-то не то. Ёлки-палки, почему он спит?

– Почему он спит? – шагнул я было к сыну, но поэт, шевельнув арбалетом, меня остановил.

Назовите меня трусом, но умирать мне никак нельзя.

– Ты зря пошёл, – сказал змей.

– Не тебе судить, – ответил я.

– Но раз пошёл… тогда не торопи события. Всё решится не здесь и не сейчас. Тебе везёт. Значит, мы еще встретимся.

– Обязательно, – сказал я сквозь зубы.

– Ты помнишь уговор? – сказал змей.

– Какой еще уговор? – спросил я, нетерпеливо переступая на месте.

– Ты не волнуйся так, – тихо сказал мой компаньон. – Это вредно для здоровья.

– Конечно, помню, – сказал поэт. – Пять минут.

– И пять лет безбедной жизни, – сказал змей. С этими словами он аккуратно взял корзину в зубы и скользнул к шкафу.

Шкаф. До этого я просто его не замечал. Даже удивительно.

Большой платяной шкаф с распахнутыми створками.

У нас такие шкафы делали еще при Сталине.

Змей мягко скользнул в шкаф, унося моего мальчика. Только хвост мелькнул. И створки плавно закрылись за ним.

– Я прошу тебя, – сказал поэт. – Ты мне чужой, мне до тебя дела нет. Поэтому если ты дернёшься, я выстрелю, не сомневайся. Но я не люблю убивать. Не моё это дело.

И он перевернул большие песочные часы, стоявшие на столе.