Ушедшие

Для меня была непривычна резкость, безжалостность её гневных слов, сила её чувств. Она взялась руководить мной, потому что считала меня беспомощным. Но, по-видимому, она всё же не понимала моих возможностей, её требования делать что-то или поступать так-то не подходили моей натуре, и если я что-то делал по её требованию, то выходило неуклюже, и я получал столь же мощные и гневные разносы за то, что сделал не так, как нужно. Иногда мне во время разговора удавалось, просматривая в своём сознании предмет её осуждения, изменить её оценку, отношение к этому предмету.

Но главное открытие тех дней было для меня не в этом. Конечно, у меня были некоторые представления о мире посмертия, сформированные по доступным тогда книгам. Несмотря на своё сугубо рациональное сознание, я чувствовал всё же веру в нечто существующее вне сознания, вне нашего понимания вещей, веру в то, что жизнь не может заканчиваться прекращением существования человека на Земле.

Но теперь для меня мир посмертия из туманного представления стал реальностью. Это был живой мир, в нём находились реальные существа со своими реальными заботами, чувствами и желаниями. Это трудно объяснить, но была пройдена грань между «верю» и «знаю», был полностью исключён вопрос верить или не верить в то, что я узнал, почувствовал.

Этот мир был тогда для меня единым. Существующий рядом, досягаемый мир, в который мы все придём. Мир, из которого мы хорошо видны.

Она пыталась диктовать мне стихи, но из этого практически ничего не вышло.

Февраль. Нельзя увидеть ничего. В пустой и ледяной нет ничего ни для могилы, ни для души несчастной и больной. Нет ничего. И не забыть лишь то, что было ярким днём, когда горел огонь желаний, когда листы склонялись мне, и ты была такой желанной, что иногда казалось мне, что это будет наше горе, когда вдвоём вперёд уйдём, и ничего не будет боле, когда увидишь наперёд, что было всё не так, а этак, что будет всё наоборот, что ты ушла, а я уехал, и ты на запад.

Одинок хожу я здесь и беспокою своим унылым видом тех, печаль которых уж не сможет здесь никогда развеять смех. И пусть тоска меня не тронет, я не могу отдаться ей, когда в глазах любимых тоже горят огни моих очей. И ничего, что нет ни рая, ни ада нет нам в мире том, но пусть бы были муки ада, чтоб счастье вспыхнуло потом.