Зеркало наших воспоминаний

Он тяжело дышал, по его пухлому лицу стекали капли пота. По всему было видно, что он очень торопился.

– Вот ты где, несносная девчонка, – не церемонясь, отец схватил ошарашенную дочку за руку и без лишних церемоний потащил её на выход.

– Костров, прощай! – крикнул ему вслед старший Лань и прошептал лишь одними губами конец фразы: – Не держи на меня зла…

Сердце молодого китайца сжалось от боли. Чжи кинулся в свою комнату под пламенные взгляды всех присутствующих, а когда уже выбегал из дома, лишь расслышал дикий рёв отца:

– Лань Чжиюй-й-й!

***

Чжи нашёл свою возлюбленную лишь через час.

Когда он оказался за воротами дома, отца и дочери уже след простыл. Ему пришлось не только побегать по местам, где предположительно могли прятаться русские промышленники, но и поднапрячь мозги, чтобы раскрыть их истинное расположение.

Но всё оказалось просто. На южной окраине Бейнджина собрались торговцы и их семьи в надежде поскорее убраться из города, охваченного революционными волнениями.

Люди шептались, что сама императрица Цыси приложила руку к происходящему. Но особо пострадавшие просто молчали, дожидаясь своего экипажа, и молились, чтобы армия Синьхуа не застала их врасплох.

Настя сидела на огромном чемодане, обхватив себя руками. Она уже знала, что жить в этой стране больше не безопасно, но так сильно не хотела уезжать, что вот-вот была готова сорваться с места и бежать обратно к любимому. Её останавливало лишь одно – слова, сказанные стариком Лань, о том, что семья может пострадать.

Нестерпимое горе, которое испытывала девушка, выливалось солёными слезами и замочило всю нежнорозовую атласную ткань цзюнзе.

– Хинган (дорогая)! – внезапно раздался знакомый голос за спиной Анастасии.

Костров поднял усталый взгляд на дочь, понимая, кому все эти слёзы были предназначены. Он не стал её останавливать, а просто погладил по голове и подал руку, чтобы та слезла с огромного деревянного чемодана.

Настя не медлила. Она как пушинка слетела с деревянной коробки и в несколько шагов оказалась у любимого в объятиях.

Они держали друг друга и молчали. Здесь были не нужны слова. За них всё говорили сердца, бьющиеся в унисон. Так громко и так больно, что казалось, грудная клетка разорвется. Чжиюй даже не пытался стирать слёзы. Он давал волю эмоциям и упивался горем.

– Ihre Kutsche ist bereit, Herr (ваша карета готова, сэр), – объявил тучный немец, только что закончивший запрягать тройку чёрных жеребцов.