Азиатская книга

И приходит ей ответ, на шелке злато:

Здравствуй, девица, души моей услада!

Если завтра, пробудившись, к речке выйдешь,

отражение в воде мое увидишь.

То волшебная, как водится, водица.

Отразиться в ней что заново родиться.

Заглянуть в нее что выглянуть наружу.

Но заглядывать не бойся. Часть потока,

ничего в судьбе текущей не нарушу.

Это только отраженье, это только

прежний свет, куда вернусь, как в воду кану,

и увижу сон, который снится камню;

и увижу, возвращаясь к павильону,

к прошлой жизни и цветенью полевому,

как лантерны зажигают по веленью

госпожи (возводят радугу павлинью)

в красном тереме, в пионовой беседке,

где зимой – маджонг и вышивка по сетке.

Где весной дымит жаровня, входит в окна

пряный жар. Тепла дрожащие волокна.

А на кане – зелье-снадобье, касторка,

взвар-настойка. Пахнет приторно, болотно.

В одночасье чахнет девица, красотка.

И письмо лежит. Не разобрать, как стерто.

То ли сутра на бамбуковой скрижали,

то ли мантра, чтобы впредь не воскрешали.

Как принять исчезновенье, отреченье?

…Отражение твое хранит теченье.

Хутун

Птицы летят над хутуном по весне

в рай, где кормушки прилажены к деревьям.

Что-то, что было с тобой и мной во сне,

сон взял у спящего, пользуясь доверьем.

Хлопотно двигают мебель за стеной.

Тумбочек или сервантов рокировка.

Давний портрет, повернувшийся спиной.

Вместо затылка – бумага, датировка.

Что-то обещанное тебе забыл —

вряд ли во сне.

Стыд возвращенья, похмельной прозы пыл.

Крыши хутуна – уже на заднем плане.

Но тем старательней выверен пунктир

каждой детали, чем дальше друг от друга

и безвозвратней к зиме ведут пути

птиц и людей, в небо – клином, в воду – кругом.

Опера (2)

Постановки про войну без передышек,

сцены проводов, судьбу опередивших,

в новом зале смотрят сироты и вдовы,

в новом мире, где развалины готовы

встретить гибель, как встречают ветерана,

пережившего Пань-Гу, цингу, тирана,

наводнение и смуту в Поднебесной…

Совершенномудрый дух парит над бездной.

Было Долею небесной, стало долькой

в черном небе над хутуном; было долгой

подготовкой к возвращению в пенаты,

где зачисленный в живые экспонаты

новобранцам крутит хриплую шарманку:

сколько люду порубал за правду-мамку, —

по столу стучит костяшкой, – за идею…

Правда-маска прирастает к лицедею.