Мельмот Скиталец

– Значит, ты можешь подтвердить это, показав нам плоды твоего усердия. Где же рукопись с твоей исповедью?

Я покраснел и замялся, показав им пять-шесть покрытых каракулями и перепачканных листов бумаги, которые должны были быть моей исповедью. Положение мое было нелепо. На эти писания могло уйти не больше одной десятой всей полученной мною бумаги.

– Так это и есть твоя исповедь?

– Да.

– И ты еще смеешь говорить, что всю бумагу, которую тебе дали, ты употребил на это?

Я молчал.

– Негодяй! – вскричал настоятель, потеряв всякое терпение.

Слова эти вывели меня из себя. В этот миг я снова увидел, как из-под монашеской рясы выглядывает копыто дьявола.

– Но как же вы можете подозревать меня в подобных действиях, если за вами нет никакой вины. В чем я мог обвинить вас? Что я мог написать худого, если мне не на что было жаловаться? Ваша собственная совесть должна ответить за меня на этот вопрос.

Услыхав это, монахи снова собирались вмешаться в наш разговор. Но тут настоятель, сделав им знак молчать, начал задавать мне вопросы по существу дела, и весь вспыхнувший во мне гнев мгновенно остыл.

– Значит, ты так и не хочешь сказать, что ты сделал с полученной тобою бумагой?

Я молчал.

– Послушание твое обязывает тебя сейчас же сказать всю правду.

Он возвысил голос, и его возбуждение передалось мне.

– У вас нет никакого права, отец мой, требовать от меня, чтобы я объяснял вам свои поступки.

– Право тут ни при чем, я приказываю тебе ответить. Я требую, чтобы ты поклялся перед алтарем Господа нашего Иисуса Христа и перед образом Богоматери, что скажешь нам всю правду.

– Вы не вправе требовать от меня такой клятвы. Я знаю монастырский устав – он гласит, что отвечать я обязан только духовнику.

– Ты что же, утверждаешь, что право есть нечто отличное от власти? Скоро ты поймешь, что в этих стенах право и власть – одно и то же.

– Я ничего не утверждаю, – может быть, между ними действительно нет разницы.

– Так ты отказываешься сказать, куда ты дел эту бумагу, которую ты, разумеется, замарал своей низкопробной клеветой?

– Да, отказываюсь.

– И ты примешь на свою голову все последствия твоего упорства?

– Да, приму.

– Последствия этого лягут на его голову, – повторили четыре монаха все теми же неестественными голосами.