Неспящие

Мужчина кивнул, расцепил руки и взял один из пакетиков.

– Потому что это тебя никуда не приведет.

Парк потрогал ухо, по которому его ударили, когда он стоял с мешком на голове.

– Знаю. И это не то, что у меня было. И это не то, чем я занимался.

Человек махнул рукой:

– Да знаю я, чем ты занимался.

Парк пожал плечами:

– Ну и что тогда?

Человек уставился на него, покачал головой и сел на стул напротив.

– Я хочу услышать от тебя.

Парк опять посмотрел на дверь.

– Мы можем говорить?

Мужчина снял очки, открыв налитые кровью опухшие глаза, сидящие в глазницах в окружении глубоких морщин.

– Можем.

Парк показал на мешок на полу.

– Тогда, может, вы мне скажете, кто здесь командует, капитан?

Человек с тревожными глазами пожал плечами:

– Мы.

Парк сначала не хотел соглашаться на задание. Не ради этого он шел в полицию. Он шел, чтобы помогать. Он шел, чтобы служить. Когда друзья спрашивали его, какого черта он забыл в полиции, он говорил им, что собирается служить и защищать.

Никто не смеялся, зная, что Паркер Томас Хаас не шутит такими вещами. По существу, он вообще не понимал шуток, когда дело касалось справедливости и порядочности.

Справедливость и порядочность были неизменным мерилом, которое применялось ко всему, и шутить над ними не следовало.

Во всяком случае, он не шутил.

И потому он хотел остаться в полицейской форме.

Задолго до окончания академии он решил для себя, что правосудие в судах часто не соответствует стандартам, которым должно было соответствовать.

Но уличное правосудие – другое дело.

Его можно было осуществлять напрямую. На улице человек с полицейским значком действительно мог что-то сделать перед лицом несправедливости. То, что происходило после пресечения преступных действий, иногда оставалось тайной, но, проявляя в момент ареста снисходительность, вручения судебной повестки – неожиданную терпимость, а во время нешуточной облавы поддерживая, наставляя или применяя силу, патрульный полицейский мог установить истинную справедливость.

Дело было в том, чтобы установить стандарт и применять его всегда, без исключения, ко всем.

Включая себя самого.

Для Парка это было просто, как дважды два.

Но невыносимо тяжело для всех, кто с ним работал.