Нетолерантность

Имеет смысл почитать завершающие строки этого «великого» произведения:

Уже готовили злодеи пули,

Чтоб в сердце революции стрелять

И черною предательской работой

Подрыть устои мира нового. Но тщетно!

Трубит труба времен. И на пороге

Годов решающих, среди друзей без счета,

Средь миллионных толп, средь армий, средь героев,

Стоит наш Сталин, наш любимый полководец,

Готовый взмыть на крыльях к солнцу битв.

Трубит труба времен. И громкий клич несется:

«Веди нас в новый бой, коль недруг нападет!»

И мудро смотрит вдаль, пытливым взором глядя

На полчища врагов, Великий Сталин.

Не давая оценку художественной ценности этого произведения, надо признать, что оно полностью подтверждает утверждение Пелевина о том, что так называемые соратники и советские граждане смертельно боялись, но при этом нечеловечески любили своего вождя. Подумаем, мог ли человек, будучи в здравом уме, написать подобные строки? А ведь он был главным редактором газеты «Правда» и ведущим партийным идеологом! При этом мелким интриганом: в 1929 году он даже публично назвал Сталина «мелким восточным деспотом», всё время глупо и неумело пытался организовать оппозицию против него.

С другой стороны, что, кроме презрения, мог испытывать Сталин к этому перевертышу?

При этом нужно помнить, что Бухарин после революции стал одним из главных идеологов красного террора и в своих «трудах» (например, в брошюре «Программа коммунистов») теоретически обосновал необходимость массовых репрессий, организацию красного террора и т.

 д. Но и после окончания Гражданской войны он не мог остановиться и писал: «Пролетарское принуждение, начиная от расстрелов и до трудовой повинности, является методом выработки коммунистического человечества»3. Вспоминал ли он в камере смертников о своих идеях?

А разве только один Бухарин был таким? Практически все осуждённые на московских процессах в годы Большого террора в своё время занимали высокие должности и проливали океаны крови «буржуев».

А в последнем слове славили Сталина и объяснялись в любви к нему даже непосредственно перед расстрелом. Это поразительно, но, кроме Генриха Ягоды, никто из них перед смертью не вспомнил о Боге: «Должен быть Бог. Он наказывает меня за мои грехи».

Что же говорить об остальных? Вот типичное описание атмосферы истерии тех лет. Из книги «О Конституции СССР» 1937 года: «Появление тов. Сталина встречается продолжительной, бурной овацией всего зала. Весь зал встает.