Нож в спину. Из жизни пособников и предателей

Им требовалось всего несколько стопок водки, чтобы прийти в боевое настроение. Никто из них не имел криминального прошлого. Они считались вполне нормальными людьми. Вечером они возвращались в Каунас и отмечали успешный день в унтер-офицерской столовой.

Сразу после войны убийцы вернулись к прежней жизни, как будто ничего и не произошло. Иван Демьянюк тоже стал законопослушным гражданином. В Кливленде, штат Огайо, где он жил и трудился на автомобильном заводе, его считали хорошим работником и приятным соседом.

Не существует некоего особого типа убийцы, который можно было бы легко выявить. Этот неприятный вывод уже сделан историками. Среди убийц были протестанты и католики, горячие балканцы и флегматичные прибалты, ультраправые фанатики и бесчувственные чиновники, прекрасно образованные интеллектуалы и грубые мясники. Среди последних – Виктор Арайс из Латвии, который командовал отрядом убийц. Или румын Генерару, начальник гетто в Бершадах на Украине, который привязал одну из своих жертв к мотоциклу и катался до тех пор, пока тот не скончался в невероятных мучениях.

Все это выглядит как помрачение ума, как безумие, охватившее целые общества. На самом деле это не было безумием. У всех народов есть светлые и мрачные периоды в жизни. Если люди верят, что они действуют в высших интересах, если они исполняют приказ, если «так надо», они легко отбрасывают все моральные соображения и готовы совершать преступления неслыханной жестокости.

Месть – это тоже объяснение. Погромы в Прибалтике и на Западной Украине в сорок первом были местью за действия советского НКВД, потому что считалось, что евреи – самые верные слуги Советского Союза. Когда немцы наступали, партийные руководители и чекисты эвакуировались, а местные евреи остались. На них и выместили зло.

Это происходило повсюду, говорилось в партизанском донесении:

«Фашистская агитация делала упор на то, что в СССР нет почти ни одной семьи, в которой бы кто-либо из родных не был осужден или не преследовался бы органами НКВД.

Следующим вопросом, оказавшимся очень трудным, был крестьянский вопрос, вопрос колхозного строительства.