Из моей тридевятой страны. Статьи о поэзии

Рассказ о пятилетнем мальчике», сам по себе трогательный, становится авторским покаянием: «О, для стихов покинутые дети! / Нет мочи прочитать: эм—ам—а». «…скорбь всех детей вобравший Пашкин глаз» – символ принесенной поэтом жертвы, отказа от семьи во имя творчества. Но этот отказ – и благо, и необходимость:

Не то чтоб я забыла что-нибудь —

я из людей, и больно мне людское, —

но одинокий мной проторен путь:

взойти на высший камень и вздохнуть,

и все смотреть на озеро морское.

………………………..

Меня не опасается змея

Взгляд из камней недвижен и разумен.

Трезубец воли, скрытой от меня,

связует воды, глыбы, времена

со мною и пространство образует.

Поднебно вздыбье каменных стропил

Кто я? Возьму Державинское слово:

я – некакий. Я – некий нетопырь,

не тороплив мой лёт и не строптив

чуть выше обитания земного.

Я думаю: вернуться ль в род людей

остаться ль здесь, где я не виновата

иль прощена? Мне виден ход ладей

пред-Ладожский и – дальше и левей —

нет, в этот миг не видно Валаама.

Кто из нас может сказать о себе: я из людей, и больно мне людское? «Я из людей» скажет только тот, кто на самом-то деле не совсем из людей, совсемне из людей, он только отчасти принадлежит к роду человеческому ощущением людской боли. Так может о себе сказать поэт. Полет Ахмадулиной, по ее собственному признанию, «чуть выше обитания земного». В том самом небе поэта, которое «верх земли и низ неба» (М. Цветаева). Поэт может (а может ли? и не поэтическая, и не детская ли это игра?) вернуться в род людей и чувствовать себя юродивым или остаться в своем небе, в творчестве, ощутив гармонию вселенной, откуда ему «виден ход ладей пред-Ладожский», откуда видна мирская жизнь точнее, прекраснее, чем самим мирянам, живущим ею.

Вся ли жизнь? Все ли бытие открыто поэту с высоты, дарованной ему природой и его Гением?

Мне виден ход ладей

пред-Ладожский и – дальше и левей —

нет, в этот миг не видно Валаама.

Оказывается, все же высота эта – понятие относительное, с нее виден ход ладей земных, но «в этот миг не видно Валаама».

Валаам здесь не земной ориентир, а символ духовной реальности, невидимой с того «высшего камня», на котором стоит Ахмадулина. «В этот миг не видно»… Значит ли это, что в следующий миг будет видно? Откуда смотреть. Может быть, речь о еще большем наборе высоты, и придется не вернуться в род людей, а отдалиться от него?

Но прочтем признание поэта: «больно мне людское».