Философия саудаде

В этой поэме, где, как писал поэт-философ из Марана, «не говорит буква, но поет дух», свободным стихом с нерегулярной метрикой, подходящей для различных лирических ритмов, которые в ней проявляются, поэт ведет диалог со своим полным саудаде «я», чей голос его зовет или пробуждает «от самого далекого, что было в детстве». Только после этого краткого момента, когда, через саудаде, свет детства возрождается или обретается и поэт словно чувствует себя на лоне Бога, приходит черная ночь, сумрачная и глубокая, «море замерзшей мглы», и его только что обретенное детство «выпадает из одиноких рук Саудаде в сиротское, безжалостное одиночество» (стр.

И поэт тогда жалуется:

Уже моей душе не к чему привязаться —

Ни к детству, ни к песне, ни к саудаде,

Ни к слабому свету в одиночестве,

Ни к чему… У нее есть только ночь!

Не видя ее, я ее хорошо чувствую,

Она окутывает меня мраком,

Подавляя мглой мое сердце!

Чувствуя ее, я предчувствую,

Что в ночи ходит смерть,

Ходит смерть вокруг.

Поэт обращается к ней, но смерть в своем саркастическом, зловещем и холодном мутизме ему не отвечает. Тогда у лирического героя-пилигрима рождается парадоксальное желание быть смертью, чтобы убивать и воскрешать мертвых, чтобы жизнь и смерть объединились в поцелуе.

Поцелуй божественного Саудаде,

Соединяющий небо с землей в благоухании

Божественного, которое воссоздает

Смертью Жизнь и творение…

Поцелуй, пробудивший мое сердце,

В руках Бога! (стр.

И вот его призыв был услышан, и его желание реализовалось во встрече с Христом, который, снизойдя до одиночества поэта, возродил его детство, превратил смерть в «фатальный спектр вечного отсутствия» и дал новую жизнь Саудаде, которое теперь «не саудаде юноши, / Смутное расцветшее саудаде далекого дня, / Потерявшего листья в руках тщеславного рока», но «Саудаде по иному миру», «Саудаде по Богу, бесконечное воспоминание, наполнявшее его жизнь, когда он был ребенком и бежал за ним за пределы жизни», и в то же время «бесконечное желание / во всей человеческой ночи найти случай, / Чтобы углубить во свете божественную зарю…» (с.

Эта поэма в самом своем названии показывает влияние поэтической традиции брата Агуштиньу да Кружа, чей стих «О! мое саудаде, божественный свет», много раз цитируемый Антониу де Магальяйншем в его очерках, служит ему эпиграфом.