Цезарь

LXXIV, 3: «Он не предал его более суровой казни, чем простое предание смерти», то есть не стал пытать его.]

А что же еще можно было с ним сделать? – спросят некоторые.

Боже мой! он мог отдать его на пытки, мог заставить его умереть под розгами, скормить его рыбам.

Но он не сделал ничего этого, потому что Цезарь никогда не отваживается делать зло: nunquam nocere sustinuit.[8 - Ibid. LXXIV, 2: «Ему никогда не хватало храбрости причинить ему зло», но здесь речь идет об отношениях Цезаря с одним его старым соперником, а не об общей истине.

Есть лишь одна вещь, которую обожающий его народ не может ему простить: он заставляет уносить с арены и лечить раненых гладиаторов, как раз в тот момент, когда зрители уже готовы объявить им смертный приговор; gladiatores notos sicubi infestis spectatoribus dimicarent vi rapiendos reservandosque mandabat.[9 - Ibid. XXVI, 4: «Повсюду, где знаменитые гладиаторы сражались перед враждебно настроенной публикой, по его приказу их силой забирали с арены и оставляли ему.

Но подождите, можно сделать так, что тебе простят все.

Однажды утром над Капитолием и над Форумом поднялся великий шум.

За ночь в Капитолий были возвращены статуи Мария и трофеи его побед. Те самые, которые, быть может, и сегодня еще зовутся трофеями Мария, были возвращены на место и вновь украшены кимврскими надписями, которые сенат когда-то приказал стереть.

Разве Цезарь не был племянником Мария! разве он не хвастался этим по любому поводу, и разве Сулла не сказал тем, кто просил о его помиловании: «Я отдаю его вам, безрассудные; но берегитесь, в этом юноше много Мариев!»

Этот поступок Цезаря был великим делом.

Вообразите себе статую Наполеона, вознесенную в 1834 году на вершину колонны, в этой его шляпе и сером рединготе.

Старые солдаты плакали. Седовласые рубаки рассказывали о том, как когда-то входил в Рим победитель тевтонов. Простой и грубоватый арпинский крестьянин, он так никогда и не пожелал, несмотря на принадлежность к всадническому сословию, выучить греческий, который стал вторым или даже первым языком римской аристократии, подобно тому, как французский стал вторым или даже первым языком аристократии русской.