Горизонты исторической нарратологии

До этого происшествия Гуров вполне принадлежал бессобы-тийно-безжизненному существованию (Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном […]] точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах) и много спал (сон в данном произведении являет собой мифопоэтический образ смерти: спящий город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, шум моря говорил о вечном сне, какой ожидает нас). По сути дела нам рассказали о воскресении душевно полумертвого человека.

Такова природа сюжетного события в «Даме с собачкой».

Событийность этого внутреннего происшествия удостоверяется повествователем, который при этом не отмежевывается от кругозора героя: когда Гуров взглянул на нее, то сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет ближе, дороже и важнее человека.

Так у пошлого обывателя, годами существовавшего по инерции (бессобытийно), образовались две жизни: одна явная […] и другая – протекавшая тайно.

При этом все, что было для него важно, интересно, необходимо, в чем он был искренен и не обманывал себя, что составляло зерно его жизни, происходило тайно от других, составляя его личную тайну. Но зато в этой тайной жизни наступает сопряжение двух ранее разобщенных кругозоров:

Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга […] и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих.

В этом «изменении состояния» (Шмид) и состоит событийность данного рассказа. Внешнее, практическое разрешение ситуации, столь важное для героев (Как освободиться от этих невыносимых пут?), для повествователя остается за пределами его ценностного кругозора, порождая открытый финал произведения. Смысл рассказанного не в том, сумеет ли Гуров развестись с нелюбимой женой, а в неожиданно разверзающейся возможности позитивного личностного перерождения пошлого обывателя: никогда не поздно стать полноценным человеком.

Разумеется, в прозе Чехова помимо распространенной у него ментальной (интроспективной) событийности немало и событий фактуальных (инспективных), подлежащих внешнему наблюдению и фиксации. Но даже смерть – простейший пример фактической, казалось бы, событийности – не обязательно актуализируется повествователем в качестве события.