Скорее счастлив, чем нет

Он вот-вот должен вернуться со смены в магазине подержанных видеоигр на Третьей авеню. Придя домой, он сразу врубит одну из двух своих консолей и будет играть и болтать с сокомандниками через микрофон, пока часа в четыре утра все не отвалятся поспать. Мама небось опять будет уговаривать его подать документы в какой-нибудь колледж. Я не собираюсь слушать, как они ругаются.

На моей половине комнаты громоздятся стопки непрочитанных комиксов. Я накупил их по дешевке – от семидесяти пяти центов до двух долларов – в моем любимом магазинчике и от корки до корки читать не планировал.

Мне просто нравится хвастаться своей большой коллекцией, если заходит кто-то из друзей побогаче. В прошлом году вся школа подсела на «Темные стороны», и я тоже подписался, но пока только пролистал пару выпусков, поглядел на рисовку.

Если книга действительно меня цепляет, я рисую на полях свои любимые моменты: в «Мировой войне Z» – выигранную зомби битву при Йонкерсе, в «Легенде о Сонной Лощине» – появление Всадника без головы, ведь он единственная изюминка этого посредственного ужастика.

А когда читал «Скорпиуса Готорна и Узника Аббадона» – это была третья книга моего любимого фэнтези-цикла про юного мага-демона, – я нарисовал, как Рассекающие чары Скорпиуса раздирают ужасного Аббадона пополам.

Но в последнее время у меня с рисованием туговато.

Душ всегда нагревается по нескольку минут, так что я включаю его и иду проведать маму. Стучу в дверь спальни – нет ответа. Но телевизор включен. Знаете, если у тебя остался в живых только один родитель и он не отвечает на стук, сложно не вспоминать, как твоего отца нашли мертвым в ванне, и не думать, что за дверью маминой спальни тебя поджидает сиротская доля.

Так что я захожу.

У мамы как раз заканчивается второй за день тихий час под серию «Закона и порядка».

– Как ты, мам?

– Нормально, сынок.

Теперь она почти перестала называть меня «Аарон» или «маленький мой». Конечно, второй вариант никогда мне особо не нравился – особенно если она говорила так при моих друзьях, – но по крайней мере это выдавало, что у нее еще сохранились какие-то чувства.

Теперь от нее осталась лишь оболочка.

На ее кровати лежит недоеденный кусок пиццы, которой я принес ей из пиццерии, пустой стаканчик от кофе, который я купил в другой забегаловке, и пара брошюрок Летео – их мама набрала сама. Она с самого начала верила, что их операция – не надувательство, но это ничего не значит: в сантерию она тоже верит.