Скорее счастлив, чем нет

Уходя, я сообщаю:

– Переночую у Женевьев. Маме скажи, что мы с Бренданом зарубились в какую-нибудь новинку или типа того.

Эрик от удивления аж отлипает от игры, секунду меня разглядывает, потом вспоминает, что ему на меня плевать, и играет дальше.

По дороге к Женевьев меня раздирают сомнения.

Меня начинает клинить. Почему я иду, а не бегу? Если бы я правда этого хотел, я бы мчался со всех ног… или хотя бы бежал трусцой, потому что силы мне еще понадобятся. Но если оно мне не надо, почему я не плетусь нога за ногу и меня не подмывает сбежать? Я иду спокойным шагом – может, это я храбрюсь? Делаю вид, что ничего особенного меня не ждет и самый важный этап становления мужчиной – сущая мелочь? Я просто долговязый парень со сколотым зубом и почти еще безволосой грудью – и кто-то хочет заняться этим именно со мной.

Я захожу в гастроном на углу – «У Шермана» – и покупаю маленький гостинец. А то просто так лишить девушку невинности и ничего ей не подарить – это как-то хреново. Дэйв Тощий считает, что лучший подарок к дефлорации – это цветы, поэтому цветы я точно дарить не буду.

Наконец я подхожу к двери Женевьев и стучу. Потом грожу пальцем ширинке:

– Смотри там, не вздумай халтурить. А то, черт возьми, я тебя просто отрежу. Или раздавлю нафиг. Так, Аарон, хватит разговаривать с собственным членом.

Женевьев в желтой майке открывает дверь и раздевает меня глазами:

– Разговор с членом прошел удачно?

– Он сегодня что-то неразговорчив. – Я целую ее. – Пришел пораньше. Если вы с другим парнем еще не закончили, подожду здесь.

– Заходи уже, а то снова брошу!

– А вот и не бросишь!

Женевьев начинает закрывать дверь.

– Стоп, стоп! – Я достаю из кармана пачку «Скитлз».

– Ты офигенный!

– Было как-то неловко прийти с пустыми руками, – смущенно признаюсь я.

Женевьев хватает меня за руку и тащит в квартиру. Пахнет черничными свечами – подарком ее матери – и свежей краской. Наверно, Женевьев снова замешивает новый оттенок, которого не было в магазине.

Когда не стало отца, я долго лежал на диване в гостиной и ревел на коленях у Женевьев. Она повторяла, что рано или поздно все наладится. Она сама потеряла мать, так что ее утешениям я верил; друзья вместо поддержки только хлопали меня по плечу и отводили глаза.