И жизни новизна. Об искусстве, вере и обществе

Поток помыслов – это отправная точка и для Исаака Сирина, именно здесь начинается работа сердца. Повседневные (хочется сказать – «ветхие») слова не исчезают совсем, но человек в благоговейном предстоянии слышит то, что сильнее слов:

Это наши оправданья

Заглушающий смычок[12 - Ольга Седакова. Липа.].

Таким в одном из ранних стихотворений Ольги Седаковой становится воспоминание о липе, а в созвучном произведении, написанном много позже, – «Деревья, сильный ветер», – опыт слышания и ответа расписан по ступеням нарастающего различения.

За нами двери закрываются.

И, соблюдая темноту,

они сдвигаются, переменяются

с обычным голосом в неговорящем рту,

деревья бедные, деревья дачные,

деревья ветра, заключенного в зерно:

глаза другие, окончательно прозрачные,

и корни глубже, чем глазное дно.

Это различение – не ностальгия, не возвращение воспоминаний, не повторение того, что поэту известно. Этот опыт проживается как неизменное и вместе с тем новое, не имеющее предыстории («судьба без отзыва»), только сейчас и здесь открывшееся:

Не чистый дом и не тепло с мороза,

не драгоценный разговор друзей,

нет, вы, прекрасные, – судьба без отзыва,

язык сердечных крепостей.

Отсюда поэт проводит границу между человеческой сложностью и простотой, открывающейся в созерцании. Фразой «язык сердечных крепостей» открывается череда из пяти строф, выстроенных по принципу антифона:

И они поднимаются в шелке

над бездарным позором оград

и одни в этом смирном поселке

ничего, ничего не хотят.

То все приплывшие на берега бесславные,

так и не знавшие про благодать,

мы поднимаем руки давние

к тому, чего не миновать.

И стоят, словно сторож их будит

колотушкой какой из стекла:

так пускай же что будет, то будет,

ведь судьба уже кверху ушла!

Или чтобы над смертью многочисленной

трамплин подбрасывал один —

вы думаете, мы за взгляд единомысленный

любое небо отдадим?

И стоят, исполняя присягу,

вызывавшую из зерна:

есть отчизна, подобная стягу,

и она до конца, как война.