Никто не уйдет живым

Теперь это слово прозвучало как фамилия создателя туберкулиновой реакции: Манту. Его уколотое самолюбие распухло и чесалось, что напомнило ей о мачехе: упор всегда делался на слово «меня».

Казалось, что ее ноги наполняются теплой водой. Стефани поняла, что когда женщины смеются над такими лицами, их собственные оказываются разбитыми. Ей представились глаза, заплывшие и ослепшие от побоев.

«Это еще откуда взялось?»

От полного осознания своего положения – одинокая девушка против неуравновешенного чужого мужчины – у нее перехватило дыхание.

– Ничего ты обо мне не знаешь. Ни обо мне, ни о моем прошлом. О моей семье. А если б знала, не было бы вот этого. – Он изобразил в воздухе костлявыми пальцами шлепающий губами рот:

– А? А? А?

Он едва мог говорить от злости:

– Вот ты и затихла.

Его замечание заставило Стефани подумать, что он часто сталкивался с людьми, которые были с ним не согласны, и заставлял их затихнуть. И просто обожал им на это указывать, добавляя к страху унижение.

Потребность заговорить завибрировала у нее в горле, отдаваясь дрожью в челюсти. Глаза словно застлало пеленой.

– Прекратите. Прекратите это! Мне не важно… Я просто хочу съехать… – последние слова, казалось, выходили тяжелыми сгустками. Она прижала к носу скомканный в кулаке платок в последней попытке сохранить достоинство.

– Лады, лады. Уймись. Ага? Уймись. Не люблю, когда ревут, ага?

Она не была уверена, выражал ли он сочувствие или отвращение, но это была хотя бы не злоба.

Его тело расслабилось так же быстро, как напряглось.

– Ну что за херня, девочка? До чего ты себя довела? Не пробуй такого с честными людьми, если не готова к последствиям, ага? Тебя, што ли, этому не учили? А? Право слово, што ты себе думала, пытаясь меня обдурить? Много кто узнал, что с Макгвайрами такое не проходит.

– Я не… Я не…

– Да, да, не надо тут. Я тебе скажу, чего ты думала, ты думала, что я типа дебил, да? Которого можно обжулить. Ага? Который купится на милую мордаху, хлопающую ресничками, ага? Не в деньгах дело. Я много получаю. Восемьдесят, девяносто тыщ иной год. Спорим, ты и подумать не могла? Дело в прынципе, вот што я тебе в башку вбить хочу.