Человек-Паук. Майлз Моралес. Крылья ярости

 – Он выставляет руки, выпускает паутину из обоих запястий и, закрепив за столб электропередачи, делает из нее подобие петли. – Потом повисаешь вверх ногами, вот так. – На этих словах Питер садится на паутину как на качели, отклоняется назад и повисает вниз головой, держась одними ногами.

– О-о-ох. Ну, вообще… – Питер раскачивается взад и вперед, выгибая тело. Я слышу, как спина его несколько раз хрустит, и морщусь. Быть не может, что ему так удобно. – Ох, честно, очень расслабляет. Попробуй!

Сомневаюсь. Позвоночник не должен издавать такие звуки.

– Да брось! Смелее, – выдавливает он и показывает куда-то позади меня. – Для тебя столба тоже хватит.

Я оборачиваюсь и вижу второй столб электропередачи. Оказывается, делать петли, как показывал Питер, совсем не сложно, и спустя мгновение у меня есть собственный терапевтический паутинный гамак для релаксации. Я повисаю вниз головой, и тут же чувствую, как напряжение, о котором я и не подозревал, покидает мое тело.

– Ого! Обалденно, – признаюсь я.

– Я же говорил!

– А знаешь, что еще лучше? – говорю я и перекидываю паутину от своего столба к тому, где висит Питер, а потом располагаюсь на полноценном гамаке, закинув руки за голову, будто лежу на пляже в Канкуне.

 – Вот так-то. Не хватает только кокосового коктейля с бумажным зонтиком.

Питер усмехается.

– Тоже вариант. Главное, отдыхай.

Я смотрю в ночное небо, по большей части затянутое облаками. Капли дождя стучат по маске и по груди. Я закрываю глаза и втягиваю свежий воздух… Ну, или то, что в нашем городе им называется.

– Эй, Майлз, – мягко зовет друг.

Я смотрю в его сторону.

– Что, Питер?

– Быть Человеком-Пауком очень непросто.

Я киваю.

– На помощь другим уходит много времени. Не забывай уделять хоть сколько-то себе. Не забывай иногда отдышаться, ладно?

Вдруг я будто снова переношусь в место взрыва. Неистово моргаю, силясь рассмотреть что-то в клубах дыма и среди полыхающих обломков. Прямо над собой вижу мамино лицо. Она кричит, чтобы я приходил в себя, но я почти не слышу, ее голос будто доносится издалека.

Словно я где-то в другом месте. Я растерян. Последнее, что я помню, – как отец поднимался по ступенькам на сцену. Под глазом, в нижнем веке, у меня застрял осколок. Грудь сдавлена. Я смотрю туда, где раньше стояла сцена, а теперь остались лишь дымящиеся обломки. Отец лежит лицом вниз.

Я помню, как думал лишь о том, за сколько доберусь до него и как быстро смогу все исправить.

Мне это было не под силу.