Всадник

Мазсе как можно скорее прогнал прочь дурные мысли.

– Как только бой закончится, бери все самой ценное, что сможешь унести, остальное заберет Акиннаез, – сказал ему Араме перед боем.

И мальчик принялся искать наживы. Он вломился в дом, что выглядел побогаче, на той улице, где он разминулся с Араме. Хозяин дома бросился на него с топором, защищая семейство. Мазсе одним решительным ударом вспорол ему живот. Жена и дети его принялись кричать. Парень, не обращая на них внимания, принялся рыскать по дому в поисках драгоценной утвари.

Серебряные подсвечники, фарфоровая посуда, два золотых перстня, все это Мазсе закидывал в простыню, снятую с пуховой перины хозяина дома. Увлеченный поиском разного рода ценностей, мальчик не заметил, как кто-то подкрался сзади. Лишь скрип половицы под ногою неприятеля, выдал его.

Обернувшись, он увидел, как супруга хозяина, одетая в белую ночную сорочку, занесла нож над его головой, готовая нанести удар.

Мазсе интуитивно выставил свой меч вперед.

Женщина без сопротивления приняла в себя холодную сталь. Она округлила глаза, то ли от боли, то ли от страха перед неизвестностью, а может просто от неожиданно настигшей её смерти. Женщина бездыханная повалилась на пол, держась за рану.

Девочка маленькая русая, увидев смерть родителей, закричала, что было мочи, но все было бесполезно, её никто не слышал, и некому было прийти на помощь. Мазсе замахнулся на неё мечом, собираясь прервать этот дикий вопль, но остановился, забрал мешок с награбленным и вышел вон из злополучного дома.

В ту ночь Мазсе обошел ещё два особняка, пока его, сделанный из простыни, мешок не был наполнен. Уже светало, и Мазсе, поймав какого-то коня, поспешил к центральной площади, именно там собирались все вожди, прежде чем идти на совет во дворце.

Проскакивая мимо антерольского храма, здания большого и величественного, сложенного из белого камня, с пятью куполами, покрытыми медью, он увидел, как трое сератаев, неизвестного Мазсе племени, волокут старого монаха в одежде серой, больше похожей на мешковину.

На поступях к храму уже лежали трупы служителей, и Мазсе понял, что и этому не миновать участи братьев своих. Пока двое оттаскивали монаха, третий нес охапку книг.

– Меня убейте! Но книги оставьте, прошу вас. Людьми будьте, – произнес монах на чистом сератайском языке, как будто всю жизнь в степях прожил.

– Оставьте его! – вмешался Мазсе.

– Этот раб мой.