Пепел и сталь

– Затем, – ответил Колченог, вставая, – что Вседержитель и до меня доберется рано или поздно. Так я хотя бы смогу плюнуть ему в рожу по пути на тот свет. Разрушить Последнюю империю… – Он усмехнулся. – В этом что-то есть. Пошли, малыш. Нам пора готовить лавку к приходу гостей.

Вин наблюдала, как Колченог дерганой походкой прошел к двери, как мальчик открыл дверь перед ним и захлопнул, выйдя. Потом она посмотрела на Кельсера:

– Ты знал, что он вернется.

Кельсер пожал плечами, встал и потянулся.

– Я надеялся. Люди – рабы своего воображения. А то, что я предлагаю… от такой затеи нелегко отказаться. По крайней мере, если ты стар, тебе скучно и тебя раздражает повседневная жизнь. Ну и ладно. Вин, я полагаю, ваша шайка владеет всем этим зданием?

Вин кивнула:

– Да, магазин наверху – только прикрытие.

– Хорошо.

Достав из кармана часы, Кельсер посмотрел на них и протянул Доксону.

– Скажи своим друзьям, что они могут вернуться, – велел он девушке. – Туман, наверное, уже надвигается.

– А мы? – спросил Доксон.

Кельсер усмехнулся:

– А мы поднимемся на крышу. Я же сказал, мне необходимо еще немного атиума.

* * *

Днем Лютадель казалась черной от золы и пепла и докрасна обожженной солнцем. Линии ее были резко очерчены, масштабы – подавляли.

Однако ночью туман делал все расплывчатым и неопределенным. Крепости Великих Домов превращались в призрачные силуэты, нависавшие над улицами. Сами улицы как будто становились намного у?же, и даже проспекты делались безлюдными, опасными переулками.

И знатные люди, и воры не решались выходить по ночам – только обладатель поистине храброго сердца рискнул бы окунуться в эту угрожающую, таинственную тишину. Ночной город был миром отчаявшихся и безумцев, целиком во власти тумана и странных его обитателей.

«Странных вроде меня», – думал Кельсер.

Он стоял у низкого ограждения, опоясывавшего плоскую крышу воровской берлоги. Вокруг высились темные здания, и из-за тумана казалось, что все они движутся, шевелятся.

Кое-где из окон сочился слабый свет, но крошечные огоньки выглядели как будто напуганными.

На Кельсера налетали порывы прохладного ветра, шевелившего покровы тумана; ветер, как легкое дыхание, касался щек Кельсера, влажных от осевших капель. В прошлом – задолго до того, как все пошло наперекосяк, – Кельсер всегда по вечерам, перед очередным делом, поднимался на крышу, желая посмотреть на город.