У истоков Третьего Рима

Голос его приобрел горькие нотки:

– Эх ма, на Руси жизни и судьбе человека любого звания – копейка… Всю тверскую династическую ветвь сгубили… Вот потому и мучился перед смертью твой батюшка-государь – и за отравленную первую супругу Марию, и за залеченного сына Ивана Младого, и за брошенного в темницу невинного внука… А ведь он великий государь Московский, первый из первых Иван Великий… – Уже шепотом, еле слышно, чтобы не дошло до ушей Василия Ивановича, Холмский прошелестел одними губами. – …Небесное мщение покарало твою матушку Софью… Сама отравляла своих династических соперников, чужими руками, разумеется, и Марию Тверскую, и Ивана Младого… Да только и ее отравили тайные иудеи с тверскими мстителями… Круг замкнулся… Только сыну ее, московскому государю Василию нечего страшится… Тайные иудеи удовлетворены убийством Александра и милостью к ним Сигизмунда… А вот деткам государя Василия поостеречься надо, жене твоей тоже… – Холмский уже бредил, но последние слова произнес четко и с вызовом.

 – Не простишь ты мне, государь, что попытался я вопреки всем обстоятельствам заступиться за царевича Дмитрия, спасти его… А еще не простишь потому, что про твой заговор с Деспиной Софьей напомнил и про твое бегство в Вязьму и выламывание рук батюшке Иван Васильевичу, чтобы великое княжение Московское получить и на трон взойти вместо венчанного на царство твоего племянника, невинного смельчака Дмитрия-внука…

Воцарилась напряженная тишина. Побелевший лицом Холмский сидел не шелохнувшись с закрытыми глазами.

Василий Иванович поморщился, отдавшись с нескрываемым ужасом своим мыслям:

«А ведь как тонко уколол меня боярин пред опалой… Знал ведь, что не прощу ему его заступничества за племянника… Так он соображения династического характера на второй план отодвинул… Укорил заговором против царевича и его матери… Зло укорил позорным бегством моим в Вязьму, когда мы с матушкой якобы шантажировали государя, выломали ему руки… Никто мне в глаза такое не говорил… Мало вообще кто знал об этом… Отец постарался самолично замять это неблаговидное для престола дело, которое могло всплыть за границей на радость врагам и недругом… А Холмский напоследок взял и по глазам меня хлестнул страшной правдой… Вот пусть с этой правдой и отправляется на Белоозеро… Какой правдолюбец выискался…»

Василий Иванович с недоумением глядел на своего бывшего первого боярина и попытался вспомнить и понять темное, зловещее для престола место в его речах.