Война мертвых

Значит, с той стороны помещен крепкий засов. Вероятно, толстый кусок дерева, уложенный в специальные скобы. Эх, точно тюрьма, а не случайное место заключения.

Он повернулся обратно, перехватив свой манекен, а призраки медленно отплыли по сторонам, вроде бы устойчиво ступив на твердую землю.

Едва они перестали колебаться и трепетать, как новое чудо явило себя подвалу.

Завибрировала и задрожала, то исчезая из виду, то появляясь снова, задвинутая в дальний угол скособоченная трибуна: вещь, самая близкая к каменному порталу.

Макс удивился. Тойво удивился и отложил манекен. Призраки удивились, но не сдвинулись со своих мест.

– Душно мне, – вдруг, раздался приглушенный каменной толщей густой мужской бас.

Макс вздрогнул всеми креслами и стульями, что были над ним. Слов он, к сожалению, не понял, но смысл уловил. А смысл был таков: сейчас в подвал выберется какое-то страшенное чмо, подхватит манекен и даст всем присутствующим понять, что ничто не вечно под луной.

Тойво вздрогнул и отшатнулся. Захотелось вновь уцепиться за протянутую руку дружбы безголовой куклы, но та оказалась не в зоне охвата.

Антикайнен, как раз понял, что произнес голос. Язык был почти финским. Он в поисках поддержки посмотрел на призраков.

Привидения хоть и немного сгустили свои формы, но плотности так и не обрели. Они по очереди пожали плечами, насколько это у них получилось, и отошли на пару шагов назад. Вероятно им тоже оказался знаком этот полуфинский язык.

Когда трибуна перестала преломляться в воздухе, то есть, это странное оптическое явление угасло, явив собой прежнюю кривую стойку для выступлений, рядом с ней образовался еще один человек – коренастый и могучий, как дуб.

Судя по его взгляду, он не вполне ожидал такого своего появления в незнакомом месте, да еще и на публику. Поэтому он застеснялся и еще раз сказал:

– Душно мне.

На это раз получилось не так зловеще.

Он смешался, неловко кашлянул и принялся охлопывать себя по плечам и бокам. На грязный цементный пол посыпалась известка и маленькие комочки земли.

В некотором смущении Илейка Нурманин, он же Илья Муромец

, лихорадочно придумывал, как бы ему представиться перед всей честной кампанией, но, как на грех, ничего путного в голову не приходило.

Каждый из оказавшихся в подвале мог думать только исходя из привычного течения времени. Каждый сопоставлял произошедшее только со своей эпохой. Каждый искал возможность как-то изменить абсурдную ситуацию, которую объяснить было невозможно.