Я написал книгу

Аркадий отрастил себе окладистую бороду, целую гриву волос и стал напоминать одного из Зи-зи-топов, вот только вместо гитары он все больше держал в руках кисть и краски. Почему-то именно борода бесила всех, начиная от совсем незнакомых прохожих и сопливых ментов-пэпээсников, до всех наших престарелых родственников. Я никак не давал оценку происходящему, потому что можно не знаться с другом детства – в конце концов, ничего не объединяет кроме далеких воспоминаний – но с родственниками дело обстояло по-другому. Кровные узы заставляют принимать своих такими, какие они есть.

Потому что с кровными родственниками, пусть даже кровь разбавлена другими вливаниями, не считаться нельзя.

Аркадий очень удивился, когда узнал, что я вот так самовыражаюсь, через книготворчество нахожу свою Истину. А потом настало время удивляться мне.

– Дай почитать свои прежние книги, – сказал он.

– Зачем? – ничего более умного спросить я не сумел.

– А ты их пишешь для того, чтобы потом прятать? – усмехнулся он.

Аркадий был первым человеком, который попросил у меня почитать мои произведения, и, пожалуй, стал первым человеком из всего круга моих знакомств, который прочитал все, что я написал.

Я стал у него бывать. А иногда и он стал бывать у меня на даче, порой, даже имея возможность оценить легкий пар нашей бани.

Обладая талантом художника и видением истинной картины в порченных и изломанных людьми старинных иконах и вещах, он мне поведал много интересного о нашем прошлом. Конечно, не о том прошлом, о котором изданы учебники и сняты фильмы, а другом, более логичном и от этого правдивом.

Почему-то люди, занимающиеся историей, становятся объектами пристального внимания. В основном это внимание тайное, но временами проявляющее себя в крайне недружественных актах со стороны. Чья это сторона – отследить трудно. Одно можно сказать со всей определенностью: враждебная. Дружественной ее назвать нелегко, потому что все известные имена, у которых, так уж сложилась, возникли некоторые научные разработки по историческим темам, делались безвременно усопшими.

Две небольших книги Виктора Паранина подразумевали последующие, да внезапно он умер. Левашов, чьи глаза смотрели в разные стороны, а мысли разбегались, как атомы в Броуновском движении, тоже помер. Амбициозный и конъюнктурный Олег Грейг, бросившийся в исторические скандалы, тоже не избежал внезапной кончины. Можно, конечно, добавить, что и Галича убила электрическая розетка – мол, все в этом мире бывает.