Кайкки лоппи

Чайку?

Прошка, который, оказывается, в другой жизни назывался Игорем, легко согласился:

– Это – Юра. Он из Смоленска. Пока абитуриент. Думает поступать к нам.

Пока за чашкой чая Дворкин передавал Прошке наказы и приветы родных и близких, выставлял какие-то обернутые в газеты банки, Юра осторожно присматривался. Просто так, из любопытства.

Квартира была самая обыкновенная, никакой экзотики или антиквариата, никакой вычурной электроники, книг, правда, очень много. На холостяцкое жилище тоже не походило: чувствовалась системность и опрятность вещей, какие может им придать только женщина.

Сам хозяин квартиры был чуть старше пятидесяти, седые волосы аккуратно подстрижены, будто только из парикмахерской. Правую щеку портил глубокий и давний шрам. Из-за него скула была, словно с гигантским флюсом, отчего, наверно, и речь профессора казалась чуть невнятной. Но этот дефект не делал Дворкина уродом, во всяком случае, не хотелось постоянно бросать взгляд на эту опухоль.

– Были тут недавно на Буркашевской сходке, – поделился воспоминаниями Прошка.

– И вас не изловили милиционеры? – чуть усмехнулся профессор.

– Русбой – это сила, – вставил Юра, припоминая слова того здоровяка.

– Все-таки, молодой человек, в нашей жизни силой многого не добиться, – обратился к нему Дворкин.

– А чем же еще? – вырвалось у Юры, хотя он и сам прекрасно мог себе ответить.

– Терпением и силой воли.

– Иначе говоря, верой, – сказал Прошка.

– Молодец, Игорь, – кивнул головой профессор. – Армия тебя многому хорошему научила.

– Ну, да, – поджал губы Прошка. – Живой вернулся – и то, слава богу.

Дворкин встал со своего места и, не спрашивая разрешения, налил всем еще по одной чашке чаю.

– Не будем о грустном, – сказал он. – Вы вот что мне скажите: обратили внимание на их герб?

– Ну, фашистская свастика, – пожал плечами Юра. – Почти.

Профессор откинулся, было, на стуле, но потом встал, и подошел к книжной полке. Он вернулся за стол с книгой в руках.

– Свастика – это точно, – сказал он.

 – Но вряд ли фашистская. Вот взгляните на эту книгу, которая издалась уже при советской власти. Это подарочный вариант карело-финского эпоса «Калевала».

Парни начали разглядывать книгу, где на каждом рисунке, если приглядеться, можно было увидеть все ту же свастику: и в узорах на вышивке, и выдолбленной на камне, и на женских украшениях, и на рукоятях мечей.

– Вот тебе раз, – удивился Юра. – А я думал, буркашевцев за их пропаганду фашистской символики гоняют.