Хроники Нетесаного трона. Клинки императора

Здесь поместились почти две сотни человек; старшие и наиболее почитаемые монахи сидели на скамьях в передней части зала, послушники в ожидании стояли сзади. В воздухе висел густой запах шерсти, дыма и пота. Хинская дисциплина предписывала избегать любых волнений – едва ли можно было ожидать смятения от монахов, привыкших часами молча сидеть, скрестив ноги, в снегу, но все же Каден видел, что сейчас эти люди взволнованны – впервые с тех пор, как он поселился в монастыре. Десятки человек одновременно вели тихие разговоры, на лицах были написаны ожидание и интерес.

В нескольких шагах впереди стоял Акйил, и Каден, поймав взгляд приятеля, начал пробираться к нему через толпу, таща за собой Патера.

– Как продвигается строительство твоего дворца? – спросил Акйил.

– Великолепно! – отозвался Каден. – Возможно, я перенесу сюда столицу, когда наконец-то взойду на трон.

– Что? Ты готов отказаться от этой шикарной аннурской башни, к которой твоя семья так привязана?

– Не вижу ничего плохого в добротной каменной архитектуре, – ответил Каден и обвел рукой зал. – Что здесь происходит?

– Сам не знаю, – пожал плечами Акйил. – Алтаф что-то нашел.

– Что именно?

– Только не надо читать мне лекции о важности деталей. Мне никто не докладывает. Все, что я знаю, – это что Алтаф, Тан и Нин почти все утро просидели, запершись в келье настоятеля.

– Тан?

Каден поднял бровь. Теперь понятно, почему умиала весь день не было видно и никто до сих пор не устроил ему разнос.

– Он-то тут при чем?

Акйил устремил на него взгляд, полный страдания:

– Как я только что объяснил, мне здесь никто ничего не докладывает.

Каден собрался было нажать на него посильнее, но в этот момент перед собравшимися монахами встал Шьял Нин.

– Мне ничего не видно! – прошептал Патер.

Каден взгромоздил малыша себе на плечи.

– Три недели назад, – без предисловий заговорил настоятель, – Каден нашел в горах нечто… необычное.

Он помедлил, дожидаясь, пока собравшиеся не утихнут. Шьял Нин был человеком лет шестидесяти, тощим как палка, бурым, как ствол можжевельника, и сухим, как вяленая баранина. Ему больше не приходилось выбривать себе череп, поскольку тот естественным образом облысел, а в уголках его глаз легли глубокие морщинки от постоянного прищуривания.