Охотники Дюны

Я побежал к другому лифту, и он оказался быстрее твоего. – Он вытер струившийся по лицу пот. Дункан явно не верил такому объяснению, и баши лихорадочно обдумывал новый отвлекающий маневр. – Мы оторвались от паутины?

Дункан посмотрел в иллюминатор на черную пустоту вокруг корабля.

– Это очень плохо, Майлс. Едва только мы вынырнули в обычное пространство, охотники снова учуяли наш след.

Есть ли более страшное чувство, чем то, какое испытываешь, стоя на краю пропасти, на дне которой пустое будущее? Когда впереди лишь умирание – и не только одного тебя, но и всего того, что было достигнуто твоими отцами и дедами? Если мы, тлейлаксу, рухнем в пучину небытия, то какое тогда значение будет иметь наша долгая история?

    Мастер-тлейлаксу Скитале.

После погребальной церемонии и бегства от расставленной кораблю космической паутины последний настоящий Мастер-тлейлаксу Скитале вернулся в свою каюту, сел возле иллюминатора и принялся размышлять о своей бренной природе.

Скитале был схвачен и доставлен на борт корабля-невидимки больше, чем за десять лет до того, как Шиана и Дункан бежали на нем с Капитула. Тлейлаксу больше не был просто пленником, спасающимся от преследований Досточтимых Матрон. Корабль улетел… впрочем, Скитале и сам не знал куда.

Конечно, шлюхи, собравшиеся на Капитуле, несомненно убили бы его, если бы пронюхали о его существовании. И он, и Дункан Айдахо были обречены на смерть.

Когда они вернулись на Капитул, тлейлаксу держали во внутренней каюте, не давая никуда выходить. Ведьмы вполне могли модифицировать суточный цикл, коварно изменив биологический ритм организма Скитале. Они могли заставить его забыть сроки наступления священных дней и исказить его представление о течении времени, хотя на словах они отдавали должное великой вере тлейлаксу, уверяя, что разделяют священные истины исламиата.

Скитале подтянул худые тонкие ноги к груди и уселся, обхватив руками колени. Все это не имеет никакого значения. Несмотря на то что сейчас ему позволяли передвигаться по большей части помещений корабля, чем раньше, его заключение все равно оставалось чередой невыносимых дней и лет, независимо от того, на сколь малые отрезки членить прошедшее время.