Стоящие свыше. Часть II. Усомнившиеся в абсолюте

Белые кружевные занавески, белые полотенца и скатерти, беленая печь с чугунной плитой, простая посуда на полках, сияющие сковороды и кастрюли…

– Мама, кто там? – Из прикрытой двери высунулся парень лет двадцати, высокий и широкий, как шкаф. Вслед за ним показался еще один, не многим младше и не многим мельче.

– Тихо, дети, – женщина приложила палец к губам, – у нас гости.

Оба парня вышли из комнаты и, не взглянув на Йоку, молча уставились на Змая.

– Здрасьте, дети, – сказал Змай, и Йока едва не прыснул.

– Проходите в большую комнату, – велела женщина, показывая на другую дверь, – мне нечем вас угостить…

– И не надо, – оборвал ее Змай и подтолкнул Йоку вперед, – если позволите, водички бы…

– Конечно. Мальчики, достаньте морс. Садитесь. Вот сюда, здесь удобней.

«Большая» комната была маленькой, как гардероб. В центре громоздился круглый стол под вышитой скатертью, в углу – широкая кровать. На комоде между двух окошек стояли фарфоровые фигурки, старинная начищенная лампа с фитилем (а не солнечным камнем) внутри и нарциссы в тонкой вазочке.

– Сгиба не дожил… – снова вздохнула женщина, заметив взгляд Йоки. – Одного месяца не дожил…

– Мама, не надо. – Старший сын взял ее под руку и усадил за стол. А потом повернулся к Змаю. – Отец умер, как должно. Мы с братом готовы умереть так же. Если хватит сил…

– Типун тебе на язык, – проворчала женщина. – Сиди тихо и помалкивай! Умереть он готов!

– Я думаю, умирать пока рановато, – тихо ответил Змай и сел.

– Я ни о чем не спрашиваю, – женщина взглянула на Змая, – но все же…

– Мы пришли по делу. Этот парень ищет свою настоящую мать. Он подозревает, что она была мрачуньей и умерла или с его рождением, или сразу после него. Мы ездим по окрестностям Славлены и расспрашиваем тех, кто может помнить об этом.

– Когда родился мальчик? – с готовностью спросила женщина.

– Тринадцатого апреля четыреста тринадцатого года, – ответил Змай.

За столом вдруг установилась странная тишина.

– Тринадцатого… – наконец задумчиво сказал женщина и кашлянула. Йоке показалось, что ей стоило определенных усилий взять себя в руки и задуматься. – Мне было тридцать три. Я хорошо помню этот год. Мы тогда надеялись… Мы думали, объявится Вечный Бродяга. В Храсте никто родами в то время не умирал. Из наших, конечно.