Бабай

Михаил взял в детской стул, на котором Назар делал уроки или возился с чем-нибудь за письменным столом, и задержался на пороге. Комната ему нравилась. Когда-то в доме родителей у него тоже была своя комната, правда поменьше и до седьмого класса ее приходилось делить со старшим братом, пока тот не вырос и не уехал в другой город. В который раз он подумал, что им действительно повезло с этой квартирой.

Собираясь выйти, он бросил еще один взгляд на комнату, оценивая ее как бы в общем, – на днях Левшицу пришла мысль, что со временем здесь можно было бы установить в свободном углу шведскую стенку и турник для Назара.

Затем, поворачиваясь к двери, он задержал взгляд на кровати сына с немного примятым клетчатым покрывалом. И вдруг его пронзило чувство какого-то безысходного парализующего страха, даже ужаса, словно он превратился в подростка, запертого в темной комнате (и почему-то именно в этой), а где-то совсем рядом – только протянуть руку – двигалось что-то неумолимое и косматое, издающее тяжелый острый запах, похожий на многократно усиленный душок мыши.

Ощущение было настолько сильным, что Михаил едва не выронил стул, который продолжал держать на весу за спинку. За миг до падения он успел машинально подхватить стул другой рукой.

«Здесь что-то есть», – пронеслось у него в голове; взгляд Левшица вновь остановился на кровати Назара.

«На самом деле, – решил Левшиц, вытирая выступившую на лбу испарину, – на самом деле, это только результат первой послеотпускной недели плюс недавний переезд, я просто выбился из прежнего темпа жизни – вот единственная настоящая причина. Я взрослый стокилограммовый мужик, – напомнил он себе зачем-то, – а здесь ничего нет и не может быть!»

И вновь повернулся, намереваясь наконец выйти.

«А как же тот случай с Назаром, когда он вылетел отсюда, как из чулана, кишащего ядовитыми змеями, и едва не сшиб с ног всю твою сотню килограммов? А потом, очень вероятно, еще и врал…»

– Миша, ты скоро? Мы уже садимся! – долетел из гостиной призыв Валерии, далекой сирены из более светлого и спокойного мира.

– Иду!.. – Собственный голос показался ему непривычно глухим, как из погреба.

«Все это послеотпускной… как там… синдром».

Он вернулся к гостям.