Башмаки на флагах

– Бородатого! – крикнул Волков, так как именно он был у разбойников главным.

Но колесико уже высекало искры. Ретивый разбойник и тут успел обернуться, но, кажется, даже удивиться ему не пришлось: порох выплеснул ему прямо в лицо дым, пламя и железную пулю, которая, разнеся ему голову, вырвала кусок затылка, забрызгав кровью и Волкова, и бородатого.

Бородатый на то взглянул раздосадованно и тут же получил хороший укол от Волкова. Кавалер дотянулся в длинном выпаде и воткнул меч ему в левую руку, чуть выше локтя.

Бородатый отскочил, схватился за рану, огляделся. Нет, дураком он не был – еще дым не рассеялся, а он уже быстро уходил в проулок, на ходу наотмашь рубанув Максимилиана своим тесаком. Бил в голову, но юноша успел закрыться, и удар пришелся на руки, в которых он держал пистолет и меч. А там, спасибо сеньору за подарок, рукава ламбрийской кольчуги, они удар выдержали, кости тоже. Ну а боль с синяками пройдут.

Волков хотел пойти догнать бородатого и обязательно, обязательно убить его, причем убивать его болезненно и долго, но сил у него не было совсем.

Ребра справа болели, левое плечо ныло, нога опять же, куда же без нее, и, главное, ему не хватало воздуха. Кажется, он стар становился, как старику ему не хватало дыхания.

– Лекаря, – послышалось на улице, – лекаря зовите!

– Лекаря и стражу! – откликнулись из сумерек с другого конца улицы.

А он стоял, опираясь на меч, тяжело дышал и больше ничего сделать не мог. Даже говорить сейчас оказался не в силах.

Глава 9

Александр Гроссшвулле сидел на коленях на мостовой, весь, весь он был в крови. Его большая алебарда лежала перед ним, а он, на удивление безучастно, рассматривал свои изрубленные руки. Почти все лицо его, особенно левая часть, было в рассечениях, рассечениях глубоких, на левой скуле даже кости лица виднелись. Кровь стекала на подбородок и оттуда на кирасу. Волков, пряча меч, подошел к Увальню, присел рядом, стал осматривать раны.

– Ничего, ничего, глаза целы – это главное.

Останутся шрамы, но это ерунда, красавчиком вы все равно не были. Черт! – Кавалер поглядел на его изрубленные руки. Особенно плоха была левая рука. Волков вскочил и заорал: – Телегу мне! Талер за телегу!

Из домов стали выбегать люди, они уже несли лампы, так как сумерки почти превратились в ночь. Они ужасались: по всей улице убитые люди и кони. Они шептались:

– Это фон Эшбахт?

– Он. Я его узнал. А это люди его.