Плохая война

– Хлеба? – удивился ротмистр.

– Да, и еще дайте знать на тот берег, что я приму парламентеров, – все так же твердо продолжал кавалер.

– Парламентеров? – переспросил Рене.

– Именно, Рене, пусть приезжают сюда, я хочу говорить с ними. И, пока не поговорю, пленных резать не дозволяю.

Офицеры, все, кто слышал его, находились в недоумении. Они переглядывались. Даже командир арбалетчиков Стефано Джентиле был удивлен, хотя какое ему, ламбрийцу, дело до местных обычаев и правил.

– Роты будут недовольны таким решением, – заметил Бертье.

– Роты всегда чем-то недовольны, – назидательно ответил Волков. – Вам бы пора уже знать, ротмистр, что в ротах есть офицеры, которые могут угомонить недовольных болванов. – И, понимая, что этим смутил храбреца, повернулся к нему и спросил: – Как вы, Гаэтан? Вижу, ваши раны тяжелее, чем мне казалось.

Лицо ротмистра было сильно разбито, едва начало заживать, подбородок вообще был зашит одним стежком – толстая черная нитка стягивала разошедшуюся от рассечения кожу.

Рука его была перемотана тряпкой. Волков помнил, что Бертье досталось в овраге, но крепыш держался молодцом.

– Ваш монах просто колдун, кавалер, он мне вернул здоровье за день, а ссадины сойдут, я готов уже к новому сражению.

– Господа! – произнес Волков. – Не все это видели, но наш славный Бертье приложил сил для победы больше, чем кто-либо из нас.

Офицеры кивали, хлопали ротмистра по плечам.

– Я сам не трусливого десятка, но даже я крепко бы подумал, прежде чем прыгнуть в овраг, переполненный горскими свиньями, – продолжил кавалер.

 – Это Бертье умудрился убить капитана наемников, причем их же оружием. Думаю, что выражу общее мнение, когда скажу, что вы, Гаэтан, достойны большей награды из добычи, чем остальные, хотя и другие делали то, что должно, и упрекнуть мне некого.

Волков не стал упоминать Гренера, это было ни к чему. Славная победа все равно свершилась, хоть кавалерия почти не внесла своей лепты в общее дело.

Офицеры радовались, а кавалер почувствовал, как в нем заканчивается та благость, что дали ему вино и простая солдатская пища.

Тут ему на ум пришли вопросы брата Ипполита о тошноте. Он позвал к себе Максимилиана.

– Шатер мой поставили?

– Должны были, – кивнул тот. – Я схожу проверю.

– Нет нужды, – остановил его кавалер. – Господа, на сегодня более сил у меня нет, хворь еще не отпустила меня, прошу простить, я пойду прилягу.

Офицеры ему кланялись, а он – офицерам.

В шатре печь уже пылала, было там тепло.